Часть 1

Поздним вечером майского, довольно прохладного дня на кухне тихо бурлила в кастрюле картошка, из духовки доносился запах уже почти готовой запеченной курицы, пока в спальне, где горел только маленький ночник, подаренный когда-то Ушаковыми, и лишь стучали стрелки настенных часов, тихо в кроватке посапывала Алина, над которой склонилась Ольга, рукой трогая ее лоб. Еще пару часов назад Рыкова младшая верещела и не давала спокойно вздохнуть матери, температура на градуснике, сначала так испугавшая Ольгу, была тридцать восемь и девять. И, казалось бы, обычная температура и все сопутствующие симптомы простого ОРВИ, столько лет учиться и работать в сфере здоровья и не знать, что делать было преступлением, однако по отношению к своему ребенку все работает по-другому. И резко все забылось, и резко руки не помнят как ставить уколы, и резко голова забита не рациональными мыслями, а страхом за маленький, беспомощный комочек, к которому и понятия не имеешь как подступиться, чтобы не навредить еще больше. Сейчас температура, кажется, спала: прохладный, немного влажный лоб, рядом скинутый плед, которым Ольга накрывала Алину, пока ту неистово морозило, и блаженная поза Рыковой с раскинутыми в строны ручками, поднятыми вверх - все говорило о том, что сейчас ей легче. А значит отпустило и Ольгу, которая весь день, как на иголках, кружилась вокруг дочери в попытках излучать спокойствие и уверенность в своих действиях, не передавая всего того бессмысленного и неоправданного страха. Арефьева присела рядом с кроваткой на табуретку, поставленную когда-то еще давным-давно для удобства и так и не убранную впоследствии, облокотилась одной рукой на стенку кроватки и оперлась головой на эту же руку, время от времени от усталости прикрывая глаза. Немного повозившись в постели, Алина понемногу начала разлеплять глаза и уже начала было хныкать, не увидев рядом с собой мать. -Я тут, дочь, не буянь, - Ольга встала с табуретки и погладила указательным пальцем розовые щеки Алины, слегка ей улыбаясь, - Ну как ты? Полегче тебе? - вопросы были по большей части риторические, но Ольге хотелось верить, что все-таки Алина что-то скажет. С коридора послышался звук открывающейся двери, который тут же нарушил всю, на удивление довольно долгую, тишину, и, пока Алина все еще потирала глазки, Ольга уже метнулась в прихожую. -Ну привет, господа болеющие, - с сияющей улыбкой на лице он притянул Ольгу за талию и поцеловал в покусанные губы. Сразу же почувствовал ее ужасную усталость, которую он тут же считал в ее объятиях, таких жадных и явно желанных, - Как вы? -Сейчас вроде температура спала, вот проснулась только что перед твоим приходом, - говорила она в спину Паше, пока тот скорее мыл руки, чтобы взять на руки дочь. Соскучился до безумия, до такой степени, что аж на последний вызов отправил Дробыша одного, о чем Рыков, конечно, жене не скажет. Хотя, она и сама этого хотела: быть одной с болеющей Алиной она уже не могла. -Папа! - проговорила Алина, как только Рыков показался в дверном проеме, смотря на него своими большими голубыми соловелыми глазками. Это было первое, что Алина научилась говорить около месяца назад. И говорила она это "Папа" как-то на французский манер, с предыханием и с ударением на последний слог, чем очень умиляла Рыкова и смешила Арефьеву. -Моя девочка! - довольно протянул Рыков и тут же подхватил на руки Алину, - Ты чего тут маму нервничать заставляешь? Она мне весь телефон сегодня оборвала. Да, мама? - Ольга засмеялась и будто виновато опустила глаза в пол. Алина ничего не отвечала то ли в силу того, что, кроме своего французского "Папа" и более русского, обычного и менее чувственного "Мама", ничего говорить и не умела, то ли в силу своего еще не очень хорошего самочувствия. Поэтому даже привычного активного лепета родители сейчас от нее не слышали. Рыкова положила свою маленькую с взъерошенными русыми волосами голову на плечо Паши, вжимаясь в него сильнее, как будто чувствуя, что этот большой человек со своими большими теплыми руками точно защитит от всего, что ее окружало. Паша лишь крепче обнял дочь, то гладя ее спину, то приглаживая и хоть немного приводя в порядок ее волосы. -Не ела сегодня ничего. Только пару ложек каши с утра и две ложки пюре...-облокотившись на стену, тихо сказала Ольга, жалобно смотря на Рыкова. -Оля, это нормально, - протянул он и поцеловал ее в щеку, пытаясь ее успокоить, - У нее температура, нет аппетита, ничего ужасно страшного здесь нет. Как-то сумбурно пооужинав, Рыков поблагодарил жену за ужин и пошел в душ приводить себя и свои мысли в порядок. Хотелось смыть весь этот медицинский въедшийся запах лекарств, сбросить груз прошедшей смены, которая, к слову, была не из особо тяжелых, но оказалась довольно нудной и выматывающей. А отрабатывать смену, зная, что дома болеет дочь и ждет всеми силами жена, еще сложнее, чем в обычный день при самой сложной смене с какими-нибудь констатациями. Выйдя из ванной в полную темноту квартиры, вытирая полотенцем голову, Рыков услышал родной тихий голос. Голос на несколько тонов ниже и намного спокойнее, чем обычно. Ее пение заполонило не только слабо освещенную комнату, в которой Ольга укладывала дочь, но и каждый уголок их квартиры, забираясь в каждые трещинки пола также, как и в каждую клеточку Рыкова, настойчиво врываясь в его сердце. На цыпочках он подошел к комнате, и осторожно, боясь спугнуть, слегка оперевшись на стену дверного проема, подглядывал за женой, почти даже не дыша. "Гаснут, как фонарики, Огоньки последние. Спят медведи маленькие, Спят медведи средние. Только самый крошечный Жмурит глазки-бусинки. Он, как ты, хорошенький И, как ты, малюсенький." - тихо пела Ольга, поглаживая рукой животик Алины, на что та лишь изредка причмокивала, окончательно погрузившись в сон. Голос Ольги, которого таким мелодичным он еще никогда не слышал, вернул Рыкова в детство, когда мать, по которой он уже в довольно осознанном возрасте целыми днями скучал, редкий раз пела ему колыбельную. Ее сложно было назвать хорошей матерью: она выбежала на работу, когда маленькому Паше едва исполнился год, оставив его целиком на попечение отца, которому в свою очередь приходилось брать на себя и роль отца, и роль матери, и оставаться хорошим врачом. Но Рыков знал, что она любила его. Сильно любила, но очень своеобразно. Не всегда понимал ее любовь, но точно знал, что она безусловна и безгранична. Ольга оказалась другой. Хотя поначалу Рыков и боялся, что повторит судьбу своей семьи, однако все оказалось иначе. Арефьева ужасно хотела работать, неимоверно хотела оставаться у "власти", но любовь к дочери, ответственность за семью превысили все прежние желания. Она цеплялась за каждую возможную секунду, проведенную с Алиной, с Пашей, с ними двумя. И по началу действовала как-то инстинктивно, не особо понимая, что конкретно она делает и как нужно правильно. Порой психовала и срывалась от безысходности и усталости. Не понимала, как справляться с новой ролью. Не понимала, но, в отличие от Авериной, очень старалась. И что-то дрогнуло в его душе, когда сейчас, в этой ночной тиши, разносился родной голос. Когда он видел эту картину, абсолютно обычную, но почему-то трогающую до слез. Когда понимал, что ни он, ни она не совершают ошибки, перенимая то якобы нормальное в свою новую семью. Когда даже в отсутствии отопления в холодной квартире из-за резкого майского похолодания все равно было тепло, будто где-то стоит и греет печь. "Огоньки не светятся Над лесною спаленкой. Спит сынок медведицы. Спи и ты, мой маленький." - она подоткнула легкое одеяло под Алину, совсем невесомо касаясь ее маленьких ручек, беспокоясь потревожить итак беспокойный сон. Ольга, немного полюбовавшись на дочь, снова рукой провела по лбу, убеждаясь, что температуры нет, поцеловала Алину в щечку, развернулась и также осторожно пошла навстречу мужу, до сих пор стоявшему у двери. Рыков протянул руки, зазывая в свои объятия, и, как только Ольга преодолела расстояние, сразу же поцеловал в висок, захватывая запах волос. Она прижалась к нему ровно также, как сделала это Алина пару часов назад, вжимаясь в его грудь, прячась от всего окружающего. В нем она расстворялась, в нем чувствовала и видела ту любовь, о которой когда-то не могла даже мечтать. -И почему это с таким голосом мы не любим петь?-сев на диван вместе с Ольгой, улыбаясь спросил Рыков, крепко обнимая ее. На его вопрос Арефьева лишь слабо посмеялась, укладывая удобнее голову на его плече, - Откуда эта колыбельная? -Не знаю. Помню, мама, когда еще была жива, всегда пела мне, и вот как-то запомнилась. -У тебя красиво получается, я аж чуть не пустил мужскую, отцовскую скупую слезу...-он поцеловал ее в макушку. -Знаешь, Паш... Мне иногда так страшно. Страшно не успеть что-то. -В плане? - Ольга немного приподнялась и было видно, что она хотела ему рассказать что-то, что не рассказывала все эти годы, но что-то очень важное. -Когда мне было шесть, мама умерла. Как я узнала потом, от лейкемии. И я иногда так злилась на нее, пока маленькая была, что оставила меня рано, что с отцом теперь одна... Глупость, конечно, но тем не менее. И мне так страшно, что со мной будет что-то такое же. Вдруг у нас будет тоже самое?- она подняла голову, смотря на Пашу щенячими напуганными глазами. -Оля, что вообще ты такое говоришь, а? Есть какие-то поводы для беспокойства? Скажи сразу, сейчас, если у нас какие-то проблемы,- Рыков заметно напрягся, считывая ее речь за подводку к чему-то разрушаещему и разбивающему. -Нет, нет, все в порядке, правда. Просто я часто об этом думаю, и оставаться с этим один на один я уже больше не могу. Рыков взял ее руки, покрепче их сжав, большими пальцами поглаживая костяжки. -Тогда не надо просто так себя накручивать. По такой логике не успеть можно и потому, что завтра я выйду на улицу и на меня с крыши упадет какой-нибудь камень. Или меня собьет машина. Жить в вечном страхе быстротечности времени - не жить вообще. А если ты боишься за наследственность, то не переживай. В любом случае, уровень медицины сейчас явно выше, - Рыков улыбнулся, - Иди ко мне, - он притянул ее к себе и крепко обнял. -Можно спрошу? Если не хочешь, можешь не отвечать,- добавил Рыков. -Спрашивай, - не поднимая головы с его груди, ответила Ольга. -А что вообще не было никаких шансов? Лейкемия же лечилась и тогда вполне нормально. -Она скрывала до последнего, и от отца в том числе. Я в подростковом возрасте ругала отца, думая, что это он виновен в смерти матери, что не интересовался ее жизнью, был вечно где-то, вдали от нас. Хотя он и говорил чистую правду о том, что ничего не знал, но я ему не верила. Или не хотела верить. Потом поняла, что дурой была, - Ольга замолчала, тяжело сглотнув ком в горле, - Но уже было слишком поздно. -Ты не поддерживаешь с ним связь? -Он погиб в автокатастрофе, когда я заканчивала 3 курс. Я уехала сюда, в Москву, только потому, что хотела быть дальше от него. И в итоге, обвиняя всех вокруг, получается, что самый плохой персонаж в этой истории, видимо, я... - Рыков слегка гладил Ольгу по спине, унимая ее начавшуюсю слабую дрожь. На какое-то время в квартире вновь били только стрелки часов. Ольга молчала, пытаясь успокоить немного трясущиеся руки, Рыков, крепче обняв жену, молчал, уткнувшись губами в ее волосы, потому что пытался подобрать слова. Ему стало ужасно ее жаль, сердце билось чаще с каждым новым словом, раскрывающее ее прошлое. Многое в ее поведение стало для него понятным после этой исповеди. И стало так больно от осознания, через что ей пришлось пройти. Одной. Совсем одной. И Рыков сейчас даже не вспоминал про еще одну главу ее жизни - Арефьев. Она лежала на нем и казалась такой маленькой, будто это Алина, и абсолютно беззащитной, что сдавливало сердце, что заставляло обнять ее еще сильнее. Только сейчас понял, что не знал о ней самого главного - ее детства. И для нее хотелось повернуть время вспять, изменить все или хотя бы быть с ней рядом намного раньше. -Винить здесь некого. Просто так сложились обстоятельства, просто так видимо было нужно. Сейчас есть мы, наша дочь, и счастливое будущее впереди. Это я тебе гарантирую. -Правда? - спросила Ольга, немного приподняв голову, будто от подтверждения что-то бы поменялось, и тем не менее, для нее это было важно. -Абсолютная, - Паша улыбнулся и поцеловал немного дрожащие губы. И она ему верила, верила и знала, что все будет так, как он сказал. В его объятиях чувствовала себя маленькой Оленькой в редких объятиях отца, так мало бывавшем в ее жизни. Рыков одним своим присутствием заставлял забывать обо всем, что тревожило, даже если заставлял посмотреть этому "глаза в глаза". С ним была маленькой, но абсолютно защищенной, в полной безопасности и спокойствии девочкой. С ним училась жизни даже в свои сорок с небольшим. С ним была живой. И главное - они вместе.