Прости…

Стоя на краю крыши такого же серого грязного панельного дома, юноша докуривал свою последнюю сигарету из помятой пачки. Ветер, пахнущий сыростью и железом, вырывал дым из его губ и разносил по беспросветному, тяжёлому небу. Перед ним раскинулся обыденный, усталый город — хрущёвки с облупленными фасадами, мрачные сталинки, вечные панельки. Всё вокруг будто бы навсегда застряло в вечном сером. На потрескавшемся бетоне крыши тускло чернели граффити — следы чьей-то забытой надежды. Одно слово было написано тогда, когда ещё было хорошо; рядом — дрожащей рукой, в дни отчаяния. И чуть в стороне, почти исчезнув под слоями грязи и времени, оставалась надпись, рождённая весной: «ни солнца, ни света, ни будущего» «Я не хочу жить. Нет… не правильно. Я не могу жить. В этом мире действительно есть что-то хорошее, светлое… но не здесь. Хорошо там, где нас нет. Там, куда мы никогда не доберёмся. Потому что нас априори не должно быть. Эти бесконечные этажи, лестницы в обкуренных подъездах и грязные окна с разбитыми стеклами — наш дом. Мы его ненавидим. Мы его презираем. Мы хотим убежать из него. Но всё равно любим. Как мать, которую не выбирают, но всё равно зовут ночью, мучаясь кошмарами. Кстати мам, привет.. я хотел тебе сказать… Прости меня, мама. Ты хотела, чтобы я остался в живых. Знаю, ты всегда мечтала, чтобы я женился, подарил тебе внуков, которых ты бы согревала своей безмерной любовью. Но я… Я тот, кто не смог полюбить даже свою собственную жизнь. Как бы я мог подарить счастливое детство, если сам несчастен до самых глубин души? Какой из меня был бы отец, мама? Прости, что я грешен даже перед тем Богом, в которого не верю. Я знаю, что самостоятельно выбрал путь, за который мне суждено гореть в аду. Но я устал, мама… Устал ждать, пока меня убьют мои плохие привычки. Я устал быть живым призраком без чувств и эмоций. Прости меня, мам. я превратился в плохого человека. Это уже не тот паренек, которого ты воспитывала, не тот… кого ты любила. Я растоптал твои ожидания: не поступил, не закончил школу, не стал человеком, которым можно было бы гордиться. Я стал бременем для тебя и для всех, кто меня окружал. И если я уйду, то всем станет легче. Я надеюсь тебе легче, мам. Я тебя очень сильно люблю и поэтому прошу не читай дальше. Я никогда не думал, что доживу до двадцати. Иронично, я дожил, сколько не пытался себя убить вредными привычками, зависимостями или моральным истощением. Вокруг меня полно людей, каждый из них будто смотрит на меня оценивая меня. Мои красные глаза с расширенными зрачками, мои почти синие губы, мои трясущиеся руки. Не могу назвать себя красивым. Никогда не мог. Но они везде. Они давят на меня, как в метро в час пик, когда некуда сбежать, некуда спрятаться от чужого тепла, которое кажется омерзительно холодным. Я среди них, я в их социуме, но я совершенно один. И это одиночество убивало меня. Но теперь… теперь мне всё меньше нужно, чтобы они спасли меня. Их фальшивое участие, их гнилые слова. Я ненавижу их. Всех до единого. Их гнилые души, их вечно лживые лица. Ненавижу так, что эта ненависть стала моим дыханием, моим сердцебиением, моей единственной правдой. В последнее время я веду разрушительно затворнический образ жизни, избегаю людей, улиц, разговоров — всё это стало для меня невыносимой тяжестью. А когда-то хотелось по-настоящему жить, когда-то весной. Нашей весной. Что накрыла с головой. Страстью, сигаретами, взглядами, касаниями и конечно же секретами, тайнами и изменами. Изменами… изменой, её изменой! Потому что я не мог и смотреть на других, а она могла. Могла писать мне после всего и клясться в любви. Смогла молчать, смогла затушить свою совесть, если конечно хоть крупица её осталась. А я не смогу? Не смогу жить дальше? Если вы читаете это значит — не смог! Но не думайте, что причиной стали утраченная любовь или предательство тех, кто был дорог и близок. И уж тем более не она — нет, слишком много чести! Правда куда прозаичнее… я не вижу в жизни смысла, да и никогда не видел, всю жизнь смотрю на людей и не понимаю, почему они и я существуем. Люди живут ради цели, ради любимых, ради грешных удовольствий — эгоистичные сволочи. Всё, что существует в этом мире — похоть плоти, похоть очей и гордость житейская — не от Бога, но от мира сего. Хотя, признаюсь, я сам ничем не чище этого быдла. Ведь в конце концов, я такой же эгоист. Иронично, не веря в Бога, я всё же ловлю себя на том, что снова и снова цитирую Библию, как будто пытаюсь отыскать в чужих словах смысл, которого в моём сердце никогда не было. И знаете… его и вправду не было. Ни тогда, ни сейчас. Я не знаю, чья душа откликнется на эти строки… Я пишу в пустоту и не надеюсь на понимание и сострадание. Не плачь по мне мама, я не стою твоих слез. Моё падение было неизбежным, моя боль — заслуженной.»