[119]

      Его глаза вновь пусто смотрят на запястье. «118» — красуется поверх бледных вен судьба. Красные, болезненно алые нити тянутся поверх руки, клеймя, заточая его в очередной круг страданий. Что-то должно поменяться, думает Шэнь Цзю, бинтуя выжженную кожу. *** [118]       Кожа, белая от постоянного нахождения в тени, сереет, когда тонкие пальцы хватаются за меч. Вдалеке слышатся крики детей. Тех, кого он в очередной раз не смог защитить. Вот мимо проносится недавно принятый на пик ученик, зажимая обрубок руки, а вон всего в несколько чжан от него кричит старшая ученица, пока её насилуют несколько демонов.       Ло Бинхэ возглавляет всю эту вакханалию, сражаясь с защищающим его Юэ Цинъюанем. Кровь стекает с опущенных рук Шэня, и впервые за все свои жизни Цзю принимает свое поражение. Ритуальный круг холодит его изнутри, он уже чувствует, как душа медленно втягивается в оплату защиты, будто щедро расплачиваясь за все его «грехи». Гром поражает своим рокотом, когда Цанцюн озаряет щитом, выталкивая всех демонов со своей территории. Они продержаться всего несколько дней — знает Шэнь. *** [118]       Зал собрания сотрясают крики, пока Цзю безвольной куклой сидит рядом с главой. Ци Циници требует выгнать его, чтобы откупиться от демонов, Вэй Цинвэй предлагает убить его... А Цинцю смотрит. Смотрит на руки, пока алые нити продолжают оплетать его руки. Пока они захватывают его плечи, чувствует, как покрывается красной вязью спина, ноги, шея. Они начинают сжиматься, чернеть, душить... Они...       Решение уже давно принято, знает Шэнь. Его душа уже уплачена ритуалу, ведь живет Цзю в долг. Золотое ядро постепенно теряет силу, держа в сознании тело, жизненные силы улетают быстрее, чем воздух из его легких. Холодный камень стола впервые кажется обжигающе горячим, и Цзю прячет онемевшие руки под стол. Пальцы отмирают быстро, также быстро, как и раньше. Ему осталось немного, барьер выпьет его всего на два дня.       Ловя краем глаза прядь своих волос, он замечает белые нити, что незаметно для всех вплетаются в некогда пышную копну. Цзю знает, что всего через полшичэня красивая заколка-артефакт соскользнет вместе с двумя крупными ручками белых прядей, а к концу дня подломятся ноги, и он вовсе перестанет ходить. Последний же день...       — Мы этого не сделаем! — громогласно возражает Юэ и с тревогой в глазах поворачивается к нему.       — Это его вина, — продолжает возмущаться Ци Цинци, с ненавистью смотря на Шэня.       И в это мгновение все обращают на него внимание, наверное, замечая несоответствие с тем, что было раньше. Цветущий вид сменяется блеклой тенью, даже элегантное ханьфу смотрится аляпистой тенью, подстраиваясь под своего хозяина.       — Сяо Цзю? — тихо спрашивает Юэ.       — Что-то случилось, шисюн Шэнь? — подбирается Му Цинфан, профессиональным взглядом окидывая поблёкшую, осунувшуюся фигуру.       — Ничего, шиди. — голос тих и ласков, но в глазах пустота, когда опущенная голова приподнимается.       Ничего, шиди... Черные пятна плывут перед глазами, когда голова медленно опускается вниз, взгляд упирается в стол. Ничего не меняется... Что-то должно произойти... Что-то уже произошло. ***       Это началось ещё тогда, когда была весна. Тогда, когда милые вдовушки грозно покрикивали на уличных мужиков, которые бесстыдно рвали яблоки с пышных веток молодых деревьев, когда белые узоры на деревьях, выполненные мелом и руками детей, были привычным, там, где бледные, вычурные девицы в роскошных платьях были всего лишь девочками, играющими в благородство, когда босяки были такими же добрыми, как любящие своих детей матери, а разбойники женились на старых невестках, становясь защитниками своих обиталищ, когда вражеские войны пытались захватить их дом, тогда, когда дети, воспитанные улицами, были так же ценны, как и обычные ребятишки, а дети императора могли спокойно выйти без охраны в народ, там, где были дороги, мощёные белым камнем, отлично сочетающимся с фасадами домов, с теми самыми окнами, откуда хихикая выглядывали милые девчушки с пышными формами, прическами, нарядами и всем в целом, когда очередной ухажёр, стоя под окнами, басил серенады во имя той самой, что была в сердце, жила в душе и не выходила из головы, тогда, когда кланы процветали, а школы заклинателей только набирали свою силу через новое, молодое поколение, ведь это происходило тогда, той самой весной, когда самая молодая девушка древнего и процветающего клана, что был также древен, как и легенды о дьявольском мече, забирающем души и разум, не ведая всего, узнала, что носит под сердцем плод светлой и чистой любви, ведь это произошло той весной, а закончилось осенью, когда родился он.       Имя нового наследника трубили по всем улицам, голоса вожатых слышали даже в тех самых цветущих садах, что были не раз замечены за посещением молодых невесток и где сейчас находилась люлька, сплетённая из самых тонких ивовых ветвей, с лежащим в ней пухлощёким дитём. Глициния отцвела своим последним за цикл цветом, а бабье лето впервые за несколько лет задержалось на целый месяц.       Здесь, на самом рассвете, когда солнце только-только начало всходить на горизонт, впервые родился он, Сяо Лисинь. Здесь же впервые он и умер, получив в дар за всю свою долгую жизнь древнее клановое проклятье. Неупокоенных душ в клане любили. Их уважали и почитали, как мудрецов, пронесших за собой года и столетия, как небожителей, знающих всё, как тех, кто были, есть и будут знаменем их жизни. Жизни их клана, семей, старых и малых, матерей и детей, жён и мужей...       Каждый, кто носил на руке своей число, будь то один или десять, был явным примером их могущества и величия. Так и Шэнь Лисинь стал тем, кем было ему предначертано... *** [2] С детства я помнил числа на руках. Что мать, что отец, оба они носили свои числа. Нередко они менялись, только возрастая, и это было такой же обыденностью, как и прием пищи. Этого не боялись, этому не удивлялись, это было привычно. Вот и я не удивился, когда на старость своих лет, когда справил свой двести четвертый год рождения, заснул, а проснулся в молодом, почти детском теле. Это был я. Молодой, только вступивший в пору взросления, даже не познавший женской ласки и любви. На ум сразу же пришла мысль о первой жене, красивой и такой же непосредственной, как и наши дети. Цю Хайтан. Его милая и любимая жена была убита демонами, когда родился его первый из семи детей сын. Но в этой жизни я не позволю этому случиться! ***       Отец не одобрял этого, но я все равно облачился в походную мантию, когда пришло время. Это была моя новая жизнь, и я хотел перевернуть её с ног на голову, как сделал это в прошлом. Город, в котором проживала Хайтан, был далеко, но старые друзья, верные слуги и добрый конь сделали его кратким и веселым. Хайтан была также мила, но возраст делал её нежнее и непосредственнее. Этот цветок я похитил и увез с собой в странствие. Я сделал её счастливее, когда начал обучение в Хуаньхуа, и после, когда сделал госпожой своего клана... *** [7]       Новая жизнь началась с драки в кабаке, когда ублюдок Бао, громко голося, оскорбил его жену. В этот раз он был жёстче. В этот раз он был злее. В этот раз он ненавидел Хуань Хуа за то, что они породили демона во плоти, который погубил их мир и закончил его жизнь войной...       Шэнь Лисинь пообещал себе разрушить жизнь Су Бинхэ любыми способами, которые найдёт... *** [32]       Эту ебучую новую жизнь он начал с рабства. Лисинь всегда знал, что семья Бао не заслуживала своего существования, но оставалось лишь уповать на то, что его семья спасет его. Отец, как и мать, никогда бы не отказался от собственного пятилетнего сына. ***       Он стал слугой в доме своей невестки, и это, как казалось, было благословением, но Лисинь быстро разочаровался в её семье. Лишь Юэ Ци становился отдушиной в этом бренном существовании. И кажется... Семья забыла его... *** [67]       Впервые он начал разочаровываться в своем благословении, когда не смог спасти названного брата от смерти проклятого Ло Бинхэ. И даже пытки от этого ублюдка не были тем, что пугало его. Боялся он только себя и то, что он стал забывать свое имя. Шэнь Цинцю не помнил уже ничего о своей семье, кроме первого слога своего настоящего, детского имени. Ли. Окончание было далекой, несмелой мечтой, что теплилась в его душе забытой песнью матери. И отца, чьего лика он уже и не помнил... *** [91]       Вокруг него стоят его же названные братья, вокруг него летят мечи. Он защищается из последних сил, впервые решив защитить себя. Впервые он защищал демона. Впервые он защищал его.       — Почему вы так несправедливы?! — кричит он в страхе, захлёбываясь кровью. Меч Бинхе врезается в его сердце неожиданно, протыкает его насквозь. В глазах молодого ещё ученика страх и неверие. «Почему вы так ненавидите меня?» остаётся невысказанным на языке. Запястье жжёт, пока судьба пишет на нём очередное число. *** [105] НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ       ЭТИ УБЛЮДКИ ПРЕВРАТИЛИ МОЮ ЖИЗНЬ В АД. ЭТО ЕБУЧИЕ ПРОКЛЯТИЕ ЛИШИЛО МЕНЯ МОЕЙ СЕМЬИ. ЭТИ МЕРЗКИЕ ЗАКЛИНАТЕЛИ!       ГНИТЬ ИМ! ГИНТЬ ГНИТЬ ГНИТЬ ГНИТЬ ГНИТЬ!!!!       Я УБЬЮ ИХ! КАЖДОГО! КАЖДОГО КТО ПРЕВРАТИЛ МЕНЯ В НЕГО!!! В ЭТОГО МЕРЗКОГО ЧЕЛОВЕКА!!! В ЭТОГО ШЭНЬ ЦИНЦЮ!!!! *** [115]       Я смирился. Больше не хочу существовать. Я хочу умиротворения. Я хочу смерти. Я хочу домой. Но я смирился с тем, что не получу этого. Я смирился со всем. *** [118]       Я умираю, держа в руке холодное запястье Мин Фаня. Смотрю ему в глаза в последний раз. Я знаю, что это должно закончиться сегодня. И это закончится сейчас. Говорят, что перед смертью проносится вся жизнь. Это неправда. Перед глазами лишь нежные руки матери, что тянутся ко мне. Перед глазами лишь лик отца, что нежно улыбается, когда склоняется ко мне. И слышится знакомый голос девушки, что нравилась мне. *** [119]       Это началось тогда, когда была весна. Первые майские грозы только отгремели, и роса на траве ещё не успела просохнуть, когда по ней пронеслась, спеша рассказать своему отцу радостную новость, девочка с чистыми, ещё не тронутыми проклятьем запястьями. Это началось той весной, когда в клане Шэнь не было места страху и горю от потери единственного наследника. Это закончилось той осенью, когда их любимый Сяо Лисинь начал свою долгую, сто девятнадцатую жизнь.