I.

Погиб поэт! — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!.. Не вынесла душа поэта Позора мелочных обид, Восстал он против мнений света Один, как прежде… и убит! «Смерть поэта» отрывок, М.Ю.Лермонтов; 1837 год. Кутежник, по молодости развратник, неспроста в народе прозванный пленителем дамских сердец. Лицеист, которому когда-то внимал, привстав, сам Державин. Гордость, а одновременно и опасность отечества. И имя ему – Александр Сергеевич Пушкин. Увы, господствующая при нем монархия никогда не любила выскочек. Свободолюбцев. Тех, кто не боялся ничего, тобишь своих слов и мыслей. И, впрочем, две ссылки за вольность высказываний, одна из которых – на югах, другая – в недрах Сибири, не сломили смелый дух писаки. Напротив, вдали от столичных балов и приемов, канители роскошных вечеров в обществе милых дам и, конечно же, игристого с медовухой, он все также кутил, заводил романы и беспрестанно, а главное с запалом не прекращал творить-творить-творить! Глаголом жечь сердца людей! Так и прошла молодость, прошелестела, улыбнулась рядом – все мимо, будто и не было той вовсе. Мигом растворилась она в дыму всех выкуренных сигар и трубок, утопилась в снегах Михайловского имения, легла на лицо тонкими морщинками. Осталась на листах очерков и поэм отпечатками мудрости и кляксами опыта. Более того – красными печатями бесконечной цензуры и немого негодования. После молодости наступила не старость, а затишье. Потому как старости в жизни поэта не будет ни-ког-да. Увы, не дано ему такой ценности матушкой-жизнью. Ни уезжая в очередную ссылку, ни ложась с новой дамой в ночи, ни приходя к императору на поклон – ему вновь нечего бояться. Лишь только если остерегаться белой головы, что напророчила ему гадалка. И то, все это бредни. Помятый листок с предсказаниями. Чушь! Сжечь бы его. Ажиотаж столичных вечеров, кутеж, выпивка и дебоширство, клевета на царя и революционные идеи, за которые он исправно отбывает наказания в ссылках, вскоре сменяются совершенно другим. Название тому – уют и остепенение. Из-под пера вновь, не прекращаясь, стремглав льются потоком новые и новые писания, а дома теперь ждут папку прекрасные доченьки и сыновья. Любимая жена, его Натали, Ташечка, – жена, за честь которой он постоит: пару выстрелов, да даже мысли выстрелить и не было, так, припугнуть посягнувшего на чужую любовь француза – и в семью вновь вернётся прежний уклад и покой. Вот только не вернется то, как и сам Пушкин. Нет, все же вернётся, но уже далеко не на своих ногах – с два дня ещё будет забирать его смерть и вскоре она же вынесет гроб на берег Мойки. – Сашенька… – в последний раз прошелестит над бездыханным челом поэта смерть, ставя печать безмолвия на его уже хладные уста. О, Солнце русской поэзии! Отец языка нашего – будут голосить отныне, да и, впрочем, как глаголит до сей поры простой люд, давно позабыв, что помимо того Сашенька был для кого-то мужем, другом, должником, сыном, любовником, папкой. Сашей. Обезьяной. Французом. Егозой. Человеком в конечном итоге! Человеком, чьи свободолюбивые, горячие, порой дерзкие до крайности высказывания ныне не услышит публика, как и не услышат дети и любимая жена голос отца и мужа. Ах, что было бояться Дантеса! Француз сам боялся, руки у него тряслись, как и дуло револьвера, – у него же не белая голова! Только вот у самого Пушкина она была белой. От снега, на который он упал, схватившись за раненый бок и все отчаянно пытаясь выстрелить Дантесу в ответ. Она была белой, когда с два дня умирал – знаменитые кудри поэта вскоре тоже окрасились сединой. Боятся всегда надо было только себя да своих мыслей. И плевать на то, что говорили клеветники, жадные до слухов – всегда можно было заткнуть уши, зажать глаза... Однако куда же убежишь от самого себя – вопрос, над которым Александр Сергеевич голову ломать уже не будет. Так и закончится эпоха Великого поэта одним январским вечером. Три дня не ждали, похоронили так – тотчас вынесли его тело всем клеветникам на обозрение. И лишь толпа голосила, шептала, убивалась: Угас, как светоч, дивный гений, Увял торжественный венок!