Глава 3 - Гриф: Тупой угол

*** – Эй, Изуку, – позвал блондин, голос неожиданно приглушенный, лишенный привычной агрессии. – Прости, я не хотел. – Бакуго чувствовал себя виноватым, это было написано на его напряженном лице, в чуть расширенных глазах. – Это случайно получилось, – оправдывался он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его взгляд нервно скользнул с лица друга на черный чехол под ногой. Изуку не ответил. Казалось, он не слышал. Весь его мир сузился до черного нейлонового чехла, лежащего на песке. Воздух словно загустел, стал тягучим и тяжелым. Солнечные краски заката внезапно померкли, уступив место серой пелене в его сознании. Он медленно, как в замедленной съемке, опустился на корточки. Его движения были скованными. Пальцы, привыкшие ловко расстегивать молнию, теперь дрожали, цепляясь за холодную металлическую собачку. Щ-ш-ш-ш.... Звук расстегивающейся молнии казался невероятно громким в звенящей тишине. Черные створки чехла разъехались, обнажив то, что было внутри. Изуку замер. Время вокруг будто остановилось. Его бас-гитара. Его верный друг, подарок отца на двенадцатилетие, инструмент, чей гриф он знал на ощупь каждым нервом пальцев... Он лежал нелепо, неестественно. Не просто треснувшая дека. Гриф. Длинный, когда-то ровный и прочный гриф, был сломан. Не поперек, а вдоль, под тупым углом, словно сломанная кость. Белая древесина зияла на месте скола, острая щель рассекала дерево почти до головы. Несколько струн порвались, их металлические концы торчали в стороны, как оборванные нервы. Одна все еще была натянута, дрожа от малейшего дуновения ветерка, издавая жалобный, едва слышный звон. – ... – Звук, похожий на стон, вырвался из сжатого горла Изуку. Не крик. Не плач. Это был звук лопнувшего внутри чего-то важного. Воздух перестал поступать в легкие. Глаза, широко распахнутые, неотрывно смотрели на обломки. В них не было слез – только шок, ледяное, всепоглощающее неверие, сменяющееся волной физической боли где-то в районе солнечного сплетения. Его пальцы медленно, с болезненной осторожностью, потянулись к месту слома, но так и не коснулись его, замерши в сантиметре от шершавого излома. «Отец... Анкерный стержень... Как... Почему...» Беспорядочные мысли метались, не находя выхода. Губы сжались в тонкую белую линию. Бакуго наблюдал за этим замолкнув. Он видел, как дрожат руки Изуку, как побелели его суставы. Видел, как тень накрыла зеленые глаза, обычно такие живые. Его собственное оправдание – "случайно" – повисло в воздухе, внезапно показавшись жалким и ничтожным. Он видел, как Деку буквально сжимается, будто получил удар в живот. Не по лицу – куда больнее. – Изуку... – Кацуки начал снова, но голос сорвался. Он сделал шаг вперед, рука невольно потянулась – то ли к плечу друга, то ли к проклятому чехлу. Но он замер. Его собственная вина, горячая и незнакомая, сломал что-то дорогое? Его искры, всегда готовые вспыхнуть, погасли. Он стоял, неловко отведя взгляд в сторону, к уходящему солнцу, которое уже не радовало. Его мощные плечи были ссутулены, выражение лица – не злое, а... потерянное. Он чувствовал себя дерьмом. Самым настоящим дерьмом. И хуже всего было то, что он знал – никакой крик, никакой взрыв сейчас не исправит этот тупой угол слома на грифе (и в душе его друга). И хуже всего было то, что он знал – никакой крик, никакой взрыв сейчас не исправит этот тупой угол слома на грифе и в душе его друга. Только шум прибоя и тот жалобный звон оборванной струны нарушали тяжелое, ледяное молчание, повисшее между ними. *** Изуку нес чехол. Он держал его перед собой на вытянутых руках, пальцы впивались в нейлон до побеления костяшек. Вес поломанной бас-гитары внутри казался непропорционально огромным, будто гитара превратилась в свинцовый слиток вины и потери. Каждый шаг отдавался глухим гулом в пустоте его грудной клетки. Песок, набившийся в кроссовки, царапал кожу. Его шершавые ладони скользили по шву чехла. Здесь, под тканью, лежало дерево, которое когда-то выбрал... Отец. Тот самый бас, который папа вручил ему в последнее свое утро перед отъездом – с неловкой улыбкой и словами: «Для будущих хитов, Изуку» . Теперь "хит" лежал с переломленым грифом под тупым углом. *** Следующий день Тяжелые серые тучи низко нависли над Мусутафу, будто вторили настроению Изуку Мидории. Он сидел за кухонным столом, бесцельно ковыряя вилкой остывший кацудон. Поломанная бас-гитара покоилась на кровати в комнате Изуку – немой укор и источник ноющей пустоты под ребрами. Вчерашний вечер промелькнул как кошмар: молчаливая дорога домой, попытка объяснить маме сквозь ком в горле, ее теплые, но бессильные объятия, и... полное отсутствие Кацчана. Ни звонка, ни сообщения. Ни привычного утреннего пинка под зад с криком «Вставай, ботаник!» . Только гнетущая тишина. – Изуку, дорогой, может, еще чаю? – Голос Инко прозвучал осторожно, словно она боялась разбить хрупкое спокойствие. – Спасибо, мам, я... – Его ответ прервали перекрытые оглушительным, яростным стуком в дверь. БАМ-БАМ-БАМ Стены задрожали. – ОТКРЫВАЙ, ФАНАТИК! ИЛИ Я ВЫБЬЮ ЭТУ ХЛИПКУЮ ЖЕЛЕЗКУ ВМЕСТЕ С КОСЯКОМ! Изуку вздрогнул, чуть не уронив чашку. Мама поспешила к двери, снимая фартук. Прежде чем она успела дотянуться до ручки, дверь с треском распахнулась – не благодаря ее усилиям, а потому что Бакуго, кажется, уже начал выбивать ее плечом и яростными взрывами из ладоней. Он стоял на пороге, слегка запыхавшийся, с диким блеском в глазах. На плече у него болтался непривычно выглядящий черный чехол в форме гитары, но... другой. В руке он с силой сжимал ручку большого, тяжелого на вид черного ящика с решеткой. – Кацуки-кун! – воскликнула Инко, отступив на шаг. – Ты что...? – Не ваше дело, тетушка! – отрезал Бакуго, его взгляд сразу выцепил Изуку за столом. – ТЫ! Ботаник! Быстро собирайся! Времени ноль целых хрен десятых! - Рычал Бакуго, казалось, у него шёл пар из ушей. Он ввалился в квартиру, с грохотом поставив черный ящик на пол и сбросив чехол с плеча. – Кацчан? – Изуку встал, его глаза округлились. – Что это...? – ЧТО ЭТО?! – Бакуго фыркнул, расстегивая молнию чехла с резким, почти агрессивным движением. – Это, тупоголовый безмозглый Деку, называется БУДУЩЕЕ! Твой старый хлам годился только на растопку! Посмотри на ЭТО! Он вытащил инструмент. Это была... гитара. Но не бас. Корпус был меньше, глянцевый, ядовито-изумрудный, с острыми углами, будто вырезанный из пламени. Гриф – длинный, но казался изящнее и тоньше привычного басового. Шесть тонких, блестящих струн, а не четыре толстых. На корпусе – хромированные ручки регуляторов и странные прямоугольные штуковины под струнами "звукосниматели, - промелькнуло в голове у Изуку" . Она выглядела опасно и соблазнительно одновременно. – Электрогитара? – выдавил Изуку, чувствуя, как челюсть отвисает. – Ну конечно, тупица! – Бакуго с силой воткнул вилку кабеля в гнездо на корпусе гитары, а другой конец – в черный ящик (комбик!). Он щелкнул тумблером на комбике. Раздалось негромкое, но угрожающее гудение. – Вот это – инструмент! Звук – как удар грома! А не твое мычание умирающего кота! – Его пальцы легли на струны возле самого грифа. Он с силой дернул медиатором по всем струнам сразу. РАААААААУАУАУУУУУУУРРРРР Резкий, пронзительный, искаженный звук ударил по ушам, заставив Изуку вздрогнуть, а Инко Мидория вскрикнуть и схватиться за сердце. Звук был оглушительным, агрессивным, наполненным металлом и энергией. Совсем не глубокий, утробный гул его баса. –УСЛЫШАЛ КАКОВА МОЩЬ, ТУПОЙ БОТАНИК?! – заорал Бакуго поверх грохота, лицо его сияло торжествующей, почти безумной улыбкой. Он сделал еще несколько резких, хаотичных ударов медиатором, заставляя гитару визжать и рычать. – Слышишь, Деку?! ЭТО сила! А не твои жалкие бульканья! Теперь ты будешь играть на ЭТОМ! Пока твою развалюху не починят... если это вообще возможно! Звук стих, когда Бакуго с силой дернул ручку громкости на гитаре вниз. В квартире повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием остывающего комбика. Изуку стоял, ошеломленный. Его взгляд метался от сияющей красной гитары к знакомому, но теперь такому чуждому инструменту, к лицу Бакуго, пылающему азартом, и к бледному лицу мамы. Зеленая гитара лежала на столе, как инопланетный артефакт. Ее глянцевый корпус отражал тусклый свет из окна. Изуку медленно протянул руку. Пальцы, привыкшие к толстым струнам и широкому грифу баса, дрогнули. Он коснулся тонких, холодных струн. Они казались хрупкими, как паутина. Его мизинец в замешательстве завис над грифом, не зная, куда приткнуться на этой незнакомой, узкой территории. "Шесть струн... Как? Как на этом играть?!" В груди вместо пустоты закипела новая, странная смесь – остатки горя по басу, шок от поступка Кацуки, ошеломление от мощи звука и... паническая растерянность. Он поднял глаза на Бакуго, который уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, сверкая глазами. – Ну?! – рявкнул Бакуго, указывая на гитару. – Хватай свое новое оружие, солдат! ПОРА НА ВОЙНУ СО ЗВУКОМ! Сегодня же начнем переучивать твои кривые пальцы! И запомни, – он оскалился в своей фирменной агрессивной ухмылке, но в глазах читался азарт вызова, – если хоть одну струну порвешь, я тебя самого взорву в мелкие кусочки! Понял, сопляк?! Изуку посмотрел на тонкие струны, на свои шершавые пальцы, привыкшие к совсем другому бою. "Музыка – сила", – вспомнились ему вчерашние слова Кацуки. Эта "сила" сейчас казалась ему неподъемной, чужой и очень, очень громкой. Он глубоко вдохнул, сжал дрожащие пальцы в кулак, а потом разжал их и осторожно обхватил гриф зеленой гитары. Холодный металл ладов жег кожу. – Я... я попробую, Кацчан, – тихо сказал он, чувствуя, как комбик тихо гудит под столом, как живой зверь на привязи. Приключение только начиналось. И оно обещало быть оглушительным. ***