Без имени. С любовью.

У его любви не было имени. У неё был цвет. Пыльно-жёлтый. Как обжигающий ступни песок. Как высохшие колосья в протяжных милях фермерских полей. Как оседающий тыквенный порошок на дне стакана от глинтвейна из местной забегаловки. Как засахарившийся акациевый мёд, на который у неё была аллергия. У его любви был звук. Шелестящий свист. Как шум путающегося в потоках штормового ветра алого флага на его яхте. Как шорох дрожащей осины после оглушительного рёва грозы. Как сквозняк, поднимающий с письменного стола все важные бумаги. У неё был аромат. Был… Но Драко его не помнил. Потому что с того дня больше никогда не чувствовал. *** Пять лет назад — И что будет дальше? — Её шёпот был отрезвляющим. Возвращающим в колючую реальность, где «дальше» не было, но где не хватало сил об этом сказать. — Всё как всегда, Грейнджер. — Как всегда хуёво. В его жизни ничего не заканчивалось хорошо. Оно просто заканчивалось. Обшарпанная забегаловка старика Пинса. Грейнджер, положившая голову на его плечо. До мерзости противный пряный аромат её недопитого глинтвейна. Почему это не могло быть единственным, что останется в его жизни? Что просто, блять, не закончится? — И мы сделаем вид, что ничего не изменилось, Драко? Выходит… Я просто очередное блюдо в меню, которое ты решил попробовать? — Теперь в её голосе сквозила приторная горечь. Он не мог ответить «Да», потому что это ложь. Но говорить «Нет» так же глупо и небезопасно, как подложить под дверь близнецам Уизелам пергамент с идеями для новых шалостей, ожидая, что они им не воспользуются — рано или поздно придётся столкнуться с последствиями. — А ты всё о еде, Грейнджер, — хмыкнул Малфой. Наверное, стоит ей сказать правду. Да, будет больно. Но это неизбежно при любом варианте развития событий. — Ты точно не очередная, Гермиона. — Мне считать это твоим признанием, Малфой? — улыбнулась она. — Своеобразно, но искренне? — Считай это тем, что от меня никто никогда не ожидал. — Со вторым Грейнджер попала точно в цель. Искренность. Слабость. Доверие. Она потянулась рукой к своему стакану и сделала несколько глотков через жёлтую трубочку. — Мило, — усмехнулась Гермиона, возвращая напиток на стол. Непонятное чувство, появлению которого, как ни странно, не посодействовал алкоголь, отчаянно развязывало Малфою язык. Заставляло говорить. Открыться ей. Суметь поставить правильную точку в том, в чём разобраться было непосильно тяжело. — Хочешь шутку? — пробормотал Драко. — Дерзай, Малфой. — Ты всегда следуешь правилам, Грейнджер. Но в каждом из тех, которых придерживаюсь я, ты стала грёбаным исключением. — Он помотал головой из стороны в стороны, полностью принимая абсурдность того, что происходит. Что уже произошло. — И я должна смеяться? — приподняв брови, отрезала Гермиона. Удивление, просвечивающееся под тонкой сеткой презрения и скептицизма отчётливо сквозило в её голосе. Она резко выпрямила спину, оторвавшись от Драко, и уставилась на него, вероятно, в ожидании хоть какого-нибудь последующего комментария. — Ну, между прочим, следовало бы. Это ведь глупо, не находишь? — монотонно выплюнул Драко. Вот теперь это точно было признанием. А она продолжала на него смотреть так, будто мысленно поставила ему за это отметку «Неудовлетворительно». Малфой нервно сглотнул, обводя глазами набитое людьми помещение в яростной поптыке хоть как-то скрасить подступающее волнение и желание куда-то себя деть. Он потянулся рукой к её стакану, от которого разило смесью пряностей, тыквы и эльфийского вина. Сделав несколько уверенных глотков, горло предательски запершило, а былая мнимая непоколебимость затерялась в громком кашле. — Когда влюблён, не обязательно идиотничать, Малфой, ты в курсе? — улыбка расплывалась на её лице, а ему в это время хотелось просто исчезнуть. Спрятаться под Плакучей Ивой. — Я не… — Что «не»? Не влюблён? Ложь. Но сказать об этом оказалось тяжелее, чем штудировать фолиант «Школьного курса Зельеварения» в ночь перед зачётом. Как можно вот так просто признаться самому себе в том, что основательно теряешь часть чего-то важного внутри собственного организма и восполнить эту потерю может лишь та, кто беззаботно болтает ногой, сидя рядом с тобой, и попивает свой гадкий, противный напиток? — Я не идиотничаю, Грейнджер. — Видимо, можно. — Как ты пьёшь эту дрянь? Она ничего не ответила. Лишь повернула голову в сторону подошедшего официанта и аккуратно приняла из его рук блюдце с небольшим шоколадным пирожным. — Совершенно спокойно, Драко, — усмехнулась Гермиона, разрезая серебряными приборами торт. — Кстати, — безэмоцианально протянула она. Но Малфой знал, что что-то хорошее за этим вряд ли последует. — И всё же, что будет как только мы вновь окажемся в Хогвартсе? Ты должен понимать, что Гарри и Рон вряд ли… — Я понимаю, Грейнджер. И ты тоже знаешь, что… — Сука, сколько боли могут причинить обычные попытки произнести то, что является их реальностью. Грубой, колючей, сраной реальностью. Где нет «дальше», где нет «потом». Реальностью, где нет «их». Забавно, что в мире, где существуют единороги и трёхголовые псы, два человека не могут просто любить друг друга. Странность? Нет. Жизнь. — В общем, ты знаешь. — Драко опустил голову и поджал губы, устремляя взгляд на идеально отполированные носки своих туфель. — Малфой и Грейнджер не могут быть вместе. Вот такой вот ёбаный парадокс. Он нервно сглотнул, не осмеливаясь даже попробовать взглянуть ей в глаза. Потому что Драко знал, что не увидит там её желания попытаться с этим бороться. Она не накроет своей ладонью его руку, не скажет о своей безграничной любви и неоспоримой готовности быть рядом. Казалось, Малфой влюблён в девушку, которая влюблена в себя. В свою жизнь. В жизнь, беспечную и сладкую иллюзию которой Драко разрушал одним своим присутствием. Но он знал, что не уйдёт. Не сможет резко подняться с этого чёртового дивана, сказав ей о том, что его ранит. Не сможет хлопнуть дверью и исчезнуть в неизвестном направлении, пообещав себе забыть эти грёбанные коричневые волосы, тёмные глаза и грушевый парфюм. Единственное, на что Малфой способен, единственное, чего бы он по-настоящему хотел — растаять на её губах, как этот шоколадный крем из её сраного пирожного. Наверное, любовь должна быть не такой. Но другой первой любви у него уже не будет. Да и, наверное, ему бы не хотелось. Нет смысла менять то, что и так закончится. Через час, может быть, через два. Но уже завтра в беспорядочно движущейся толпе они лишь кивнут друг другу в качестве приветствия. Потому что Малфой — не для Грейнджер. А Грейнджер… Грейнджер для Малфоя. Просто… Просто вот так. — А ты всегда приводишь сюда девушек после секса? — Её внезапный вопрос нарушил его мучительный акт самокопания. — Только не говори, что я первая. — В её тоне не было презрения. Не было ревности или непонимания. Она улыбалась, пережёвывая свой торт и даже не догадываясь о том, что, подняв голову, Драко не мог заставить себя оторваться от разглядывания остатков шоколада на её губах. — А если скажу, ты поверишь? — Уголки его губ дрогнули, а брови подскочили чуть вверх. — Не-а, — усмехаясь, протянула она, так и не повернув голову в сторону Малфоя. Он ошибся. Он влюблён в девушку, которая влюблена в шоколадный торт. — Но это правда, Грейнджер. — Горькое, тёрпкое очередное признание, растворяющееся среди деревянных столов, стульев. Среди людей, которые увлечены едой и разговорами. Признание, которое останется неуслышанным, непонятым той, кто сидит в паре чёртовых дюймов от него самого. — Ты одна из тех, с кем я спал, это… факт, но ты — единственная, с кем я заснул после секса. С кем проснулся и с кем пошёл завтракать в обшарпанную забегаловку. Единственная, чьё имя я запомнил. — Потому что слишком долго об этом мечтал. Потому что произносил твоё имя у себя в голове, когда ты даже не смотрела на меня. Не думала обо мне. Не знала, что нужна мне. — Забавно. — Гермиона повернула голову и взглянула на Драко. Её губы растянулись в улыбке. А он по-прежнему смотрел на оставшийся на них шоколад. — И всё-таки здесь превосходный фондан. Жаль, что ты не попробовал. Малфой потянулся рукой к её лицу, так яростно желая стереть этот чёртов шоколад с её губ. Прикоснуться. Почувствовать. Но не успел. Грейнджер схватила салфетку со стола и быстрым движением лишила Драко маленькой и хрупкой мечты, которая с хрустом полетела в забытый тёмный угол с его озвученными, но не услышанными откровениями. Он прикрыл глаза и выдохнул. — Пойдём? — звонко и радостно спросила Гермиона, вставая из-за стола. Неужели ей не хотелось оттянуть этот момент? Остаться? Поговорить? Помолчать, смотря друг другу в глаза? Хотелось покачать головой и на всю улицу закричать «НЕТ». Но удалось выдавить лишь позорное: — Пойдём. Сухо. Монотонно. Идиот. Малфой медленно поднялся, переводя дыхание, и последовал к выходу, придерживая для Гермионы дверь. Прерывистый звон маленького колокольчика отозвался в ушах рвано и быстро. Оповестил оставшихся внутри о том, что теперь в помещении стало на двух влюблённых идиотов меньше. Будь внутренний голос хотя бы подобием человека, он бы, наверняка, злорадно посмеялся. Точно. На одного влюблённого идиота и на одну Гермиону Грейнджер меньше. — Драко? — её бархатный шёпот вывел его из очередного потока размышлений и вернул в реальность, где прозвеневший секундами ранее колокольчик никого ни о чём не оповещал, а лишь напоминал ему самому о конце, что был близок и отдавался холодной дрожью в самые кончики пальцев. Малфой подошёл ближе к Гермионе, которая задумчиво смотрела куда-то вдаль. — Видишь те две одинокие ёлки? — Вижу, — ответил он. — Надеюсь, в следующей жизни это будем мы. Но они могли бы быть ими и в этой. Если бы Грейнджер согласилась отказаться от всего грёбанного мира и выбрать его. Но он не был её миром, а значит и жертва эта была бы бессмысленной. Но только для неё. Потому что для него Гермиона значила больше, чем весь мир. Больше, чем два или три мира. Кажется, что это так много… Но почему тогда даже это не смогло сместить вектор её чувств в его сторону хотя бы на самую малость? Драко вложил руки в карманы и, опустив голову, усмехнулся. — А если следущей жизни не будет? — шёпотом произнёс он. Будто и впрямь боялся реальности собственных слов. — Узнаем, — пожала плечами Грейнджер, разворачиваясь в сторону тропинки, ведущей к Хогвартсу. — Только пойдём по отдельности. Как и пришли. Я первая. Ты за мной через несколько минут. — Гермиона, это небезопасно, я тебе уже говорил. Я могу проводить тебя и постоять у ворот школы, чтобы зайти позже, — возразил Малфой. — Не ворчи, Драко. Всё в порядке. Я не хочу, чтобы Гарри или Рон увидели нас, — отрезала она. — В конце концов, я могу за себя постоять, ты же знаешь, — улыбнулась Грейнджер, делая первые шаги прочь. Малфой устало смотрел ей в спину, лишённый хоть какой-то силы посопротивляться. Он знал, что она может себя защитить. Но отчего-то ему отчаянно хотелось сделать это самому. Грейнджер никогда не была простой головоломкой. Она была из тех, что люди пытаются разгадать годами, столетиями. Из тех, что не были решены ни разу. *** «Единственная, чьё имя я запомнил» Слова, сказанные в никуда тем утром, отчётливо и ясно скользили на подкорках его сознания практически ежедневно. Он не солгал. Она стала единственной, чьё имя он помнил. Единственной, чьё имя никогда не называл. Малфой и не хотел забывать. Хотелось, чтобы просто стало легче. Те миры, которые он готов был уничтожить ради неё, давали о себе знать, потому что с каждым днём имя Грейнджер заполняло его до самых краёв, мешая нормально жить. Она стала его миром. Миром, который от него отказался. Спасение будущего Магической Британии и безмозглых задниц своих дружков оказалось для неё первостепенной задачей в списке, где для Драко Малфоя даже не было оставлено пробела. И теперь он каждый день старался заткнуть назойливый внутренний голос, который так и рвался прокричать до глухоты о том, как сильно Малфой ошибся. Он не был влюблён в женщину, которая была влюблена в себя. И даже не был влюблён в женщину, что сходила с ума по шоколадному фондану. Он выбрал быть влюблённым в женщину, которая его никогда не выбирала. Он выбрал любить воспоминания. Цвет. Звуки. Он выбрал радоваться за ту, кто выиграла войну, даже несмотря на то, что в своей Малфой проигрывал каждый день. Хотя, по правде говоря, Драко проиграл ещё тем утром. Но выбрал проживать этот проигрыш неустанно и беспрерывно. Он был обречён упускать любой возможный намёк на счастье в своей жизни в погоне за тем, что было важно только для него. Что больше никогда не вернётся. Не придёт, не постучит в дверь, не положит голову на плечо. Малфой старался найти утешение в обжигающем горло огневиски и доводящим его до першения табаке. Но даже тот предательски отзывал воспоминания в тот вечер. К той забегаловке. К тому глинтвейну. К ней. Каждый его шаг был пропитан сожалением и болью. Каждое его действие давалось ему мучительно тяжело. Каждый его день был погружён на дно его переживаний и превращался в бесформенную серую массу. В скомканный пергамент, летящий в урну к сотне таких же. Он ненавидел свою жизнь. Себя самого. Тех, кто напоминал, почему это происходит. Поэтому пил один. Курил тоже один. В надежде не услышать снова этот ебучий вопрос. — Дружище, ты так и не сказал, кто она. Как звали твою первую любовь? — Смех, гул, запах алкоголя и ментоловых сигарет противно застывают в воздухе. Пара капель алкоголя в его крови. Ответ вылетает стремительно и чётко. — Её не было. Я никогда не любил. А затем доза увеличивается. Вторая рюмка. Третья. И снова тот же вопрос. Горькое жгучее послевкусие неприятно разливается внутри. Он думает. Старается дышать ровно. — Я не помню. Ложь не просвечивается даже за пеленой затуманенного и рассеянного взора. Потом кто-то выкручивает датчик алкоголя в крови на максимум. Запиханный впопыхах безвкусный завтрак умоляюще просится наружу. И вновь этот же вопрос. Хочется перегрызть глотку каждому, кто станет свидетелем этого зрелища. Он не отвечает. Молчит. Кто-то спрашивает вновь. И вот фаербол под названием «Его первая любовь» летит в пороховую бочку, что так похожа на него самого. Облезлая. Потрескавшаяся. Наполненная серым песком. Погибшей пустотой и отравленной тишиной. И он кричит. Хватает пиджак и вылетает из комнаты, так и не назвав вслух её имени. А затем возвращается в… В свою квартиру. На первом этаже нежилого дома. На столе — недопитый огневиски и серебряный портсигар. Он сидит и смотрит в окно. Две ели. Одинокие. Вокруг — пустошь. Завтра у него свадьба. А его жена даже не догадывается, где Малфой пропадает по ночам. Не думает о том, что он купил маленькую квартирку в безлюдном районе, посадил напротив её окон два дерева для того, чтобы ему никто не мешал в полной тишине думать о ней. О той, чьё имя никому не называл. Потому что это было единственным способом поверить, что она — только для него. И он не откажется от женитьбы. Грейнджер всё равно уже никогда к нему не вернётся. Он попробует её забыть. Но будет помнить о том, что её имя называть нельзя. Она — безымянная. Она — его. Драко не может найти в себе силы притронуться к бутылке и сделать ещё глоток. И так хуёво. Но Малфой знает, что завтрашний день — не более, чем нелепая попытка исправить ошибку, которую он не совершал. Но с последствиями которой борется по сей день. Он не станет курить. Сегодня — его последний сеанс рефлексии. Любит ли он Грейнджер? Нет. Ложь. Да. Хочет ли он жениться на Гринграсс? Нет. Сука. Не она должна там стоять. Н е о н а. Он не хочет слышать эти приторные писклявые признания по утрам. Он хочется признаваться сам. Той, кто спорила, ругалась, язвила, не понимала и не слышала. Она должна там стоять. Но никогда не встанет. Его Грейнджер. Которая его не выбрала. Он поднимается и направляется к выходу, нервно перебирая пальцами ключи. Поглаживая колючие неровности. Так же, как готов был принять каждый изъян Гермионы. И даже самый большой из них — её НЕЛЮБОВЬ. Но сеанс не закончен. Он переступает порог квартиры. Не хлопает дверью. Поворачивает ключ в замочной скважине, запирая внутри холодных комнат свои воспоминания вместе с недопитой бутылкой огневиски и нескуренными сигаретами. И выкидывает ключи, даже не удосужившись проследить за направлением их полёта. И теперь последний вопрос. Забудет? Попробует ещё раз научиться превосходно лгать.