XXIII

      — Нет для меня ничего нежнее и слаще воспоминаний о том, как ты сделал любимой медведице предложение, и нет ничего больнее твоей страшной гибели, но те, кто отнял вас обоих у меня, поплатились за свою жестокость, а ты теперь обрёл покой, мальчик мой, и справедливость наконец восторжествовала, пусть и ценой моей души и свободы, — с трудом выдавливал из себя слово за словом Козлов, стоя возле могилы Морриса — старший сын был его жизнью, и стареющий медведь всё чаще вспоминал о любимых родных, зная, что на свободу уже не выйдет.