Эпилог. Пёс, который дожил до утра

Два дня. Санзу провёл в постели два дня, будто в тумане. Сорок восемь часов мертвого сна, прерываемого только чтобы дотащиться до кухни и обратно. Суп Риндо стоял в холодильнике в старой кастрюле с отколотой эмалью — каждый раз, разогревая его, Санзу ловил себя на мысли, что даже в остывшем состоянии тот прекрасен на вкус. Будто напоминая: он ещё человек, что способен чувствовать. Город за окном жил своей жизнью. Где-то внизу орали пьяные офисные работники, проститутки смеялись фальшивыми голосами, а наркодилеры пересчитывали купюры. Харучиё лежал и размышлял о годах, прожитых в слепом поклонении. О Майки, который когда-то был просто Сано Манджиро — мальчишкой со страшными глазами и огромными амбициями. Тот Майки умер давно. Как и тот Хару, что верил в него. Лежа в потрепанной постели, Санзу впервые позволил себе подумать страшную мысль: Майки — сломан точно так же, как и он сам. Не бог. Не король. Просто сломанный мальчишка, утопивший в крови собственное горе. Восемнадцатилетний Манджиро, оставшийся совершенно один — без семьи, без друзей, без тех, кто действительно ценил и уважал его. И Санзу… Санзу помогал ему падать. «Бонтен» родился из этой боли — сборище ублюдков, где каждый ненавидел друг друга, но боялся признаться даже себе. Ночной ветер шевелил занавески. Где-то вдали сирена скорой резала тишину — наверное, очередной передозник отправился в последний путь. Санзу закрыл глаза. Он знал: уйти из Бонтен можно только в мешке. Номер два слишком много знает. Дремота накрыла как волна — и в тот же миг громкий хлопок двери врезался в сознание. Сердце рванулось в галоп. Ключи. У него. И… Шаги в прихожей. Скрип половиц. Санзу вцепился в розовый плед, вдруг осознав, что это единственное оружие в его руках. Дверь спальни открылась медленно, будто в плохом триллере. Минута. Две. Кровать прогнулась под новым весом. — Помнишь нашу первую встречу? Голос Майки звучал странно — без привычной металлической нотки, почти по-человечески. Санзу чуть не задохнулся. — Такеоми… хотел познакомить меня с семьей своего главы. За спиной раздался тихий смешок. — Да. Шин тогда велел мне быть с тобой помягче. Говорить о Шиничиро Майки всё ещё не мог без боли. Его старший брат — тот, на кого он равнялся, чьё имя теперь было лишь тенью в прошлом. Санзу улыбнулся в темноте. Он помнил эти дни — когда всё было проще, когда Майки ещё умел смеяться, а не только приказывать. Но больше Майки не смеялся. Вместо этого — руки обняли Санзу со спины, притянули к себе. Тело Майки было удивительно маленьким и хрупким, ведь за эти годы он ссохся. Кости, кожа, ничего больше. Пальцы Сано скользнули по краю пледа: — Я увидел его на витрине… и вспомнил о тебе. Санзу замер. История этого пледа, ему была неизвестна. — Купил… просто потому что тебе так понравился твой новый цвет волос. И я подумал, что и плед понравится. За окном занимался рассвет. Первые лучи упали на стену, где пятно плесени вдруг стало похоже на очертания Токио. И в этом свете, в тишине утра, два сломанных человека держались друг за друга, будто пытаясь собрать осколки того, что когда-то называли дружбой. Может, еще не все кончено. Может, Майки еще жив где-то там — под грудой трупов и черных денег. А может Харучиё, перестанет носить маску? Последние звезды гаснули в розовеющем небе. Конец.