***

Я бы хотела быть для него чем-то большим. Чем-то важным, незаменимым. Стать тем человеком, на которого ему не плевать, хоть он этого и не показывает. Он не говорит, что не любит меня. Не говорит, что я для него ничего не значу. Но я это чувствую, вижу в его глазах то безразличие, которым он ранит мое сердце.  С самого начала я знала правила этой игры. Прекрасно понимала, что это будет общение «в одну сторону». Я ему не нужна так, как он нужен мне. Он не дышит мной, не живет мной, ему все равно на чувства.  И вот он здесь. Стоит пороге моего дома, весь в кровоподтеках и ссадинах. Он, конечно же, даже не догадывается о мыслях, терзавших меня с момента его последнего исчезновения, которые стали уже обыденностью. Я всего-то его игрушка, а он — моя погибель. Зависимость.  Я отступаю на шаг, позволяя ему войти. Не только в квартиру, но и опять в мое сердце. Я не могу просто так отпустить его.  Снова, и снова, и снова.  — Луиза… — шепчет Том, касаясь своей грубой ладонью моей щеки. Я обжигаюсь своей любовью раз за разом. Я льну к нему, уже не надеюсь настоящей взаимности, хотя где-то в глубине моей израненной Томом души теплится бессмысленная мечта. Глубоко в сознании я хочу, чтобы Том прижал меня к себе, пообещал, что останется, поклялся, что будет со мной, что я нужна ему. Дура.  Вместо этого он только убирает ладонь и проталкивает меня внутрь квартиры, захлопывая за собой дверь.  Я устала жить день ото дня в бесплодном ожидании чуда. Чуда, которому не суждено случиться. Понятия не имею, какие дела ведет Том, но появляется у меня на пороге он редко. Иногда он пропадает на три дня, иногда на неделю, а бывает так, что его отсутствие затягивается на мучительный месяц… — Ты подстриглась, — скорее констатирует, чем спрашивает он, и я невольно расцветаю. Неужели заметил? Тут же опускаю голову, пристыженная собственной наивностью. Я отрезала больше половины своих волосы, доходивших когда-то до поясницы. Такое трудно не заметить, как же.  Его руки пахнут дешевыми сигаретами. Неудивительно — он только что отправил окурок в полет за окно. Он ничего и никогда мне не обещал. Его губы касаются моих, терзают в нуждающемся, голодном и почти отчаянном поцелуе. Я безвозвратно бросаюсь в этот омут с головой, без остатка растворяясь в пучине, теряю саму себя.  Мне трудно совладать над собой, когда Том нависает надо мной. Его прикосновения такие обманчиво мягкие и нежные, что все внутри меня переворачиваются с ног на голову. У меня мелькает мысль: «А ведь этими руками он разбивает лица». И все же, я хотела бы продлить этот момент до самого конца моей жалкой жизни.  Чувствую, как перед глазами расплывается пелена. Это слезы начинают скользить по моим щекам. Сама того не осознаю. Пальцы Тома непривычно ласково стирают капли, не намеренно размазывая их по лицу. Как обычно.  — Не люблю видеть твои слезы, Лу… — это звучит почти искренне, и от этого становится только больнее.  Я смотрю на него, встречаюсь с его равнодушным взглядом, и это ударяет по мне еще сильнее. Я тону в нем, в этой боли.  — Ты опять пропал на месяц. Где тебя носило?.. — я давлюсь словами, едва узнаю собственный голос. Но Том не отвечает. Молчит, как будто не услышал. И глупо надеяться на его ответ.  Я жадно стремлюсь запомнить каждый поцелуй, который он оставляет на моем теле. Я упиваюсь его фальшивой любовью, как наркотиком, наполняю себя ею до самых краев. Она воскрешает меня, но лишь на один вечер, на пару никчемных часов. Потом будет пустота. Замкнутый круг. И из него нет выхода.  Я ощущаю, что я — помеха в его жизни. Мешаю ему, но, тем не менее, он сам раз за разом возвращается ко мне, ищет мою любовь. Может, все это что-то для него и значит?  — Мне хорошо с тобой, — звучит его голос. Такой хриплый, такой родной, хоть и слышу его редко. Но это не «ты мне нравишься». И, тем более, не «я люблю тебя». Уж точно не «я останусь с тобой». От него это звучит абсолютно иначе — без намека на глубину и тепло чувств. Без души. Все так поверхностно, так лживо, что хочется кричать. Я лежу на его груди, прислушиваюсь к его быстрому сердцебиению. Жаль, не я тому вина. Рука Тома находит мою, сплетает наши пальцы. Я касаюсь загрубевших мозолей на его ладони. Хочется верить, что для него этот момент имеет хоть какую-то цену… — Моя прекрасная Луиза, — шепчет Том. Вновь притворство. Он знает это так же хорошо, как и я. Он прекрасно понимает, что я уже давно догадалась. Возможно, ему и жалко меня, но какая разница? Я тешу себя иллюзиями, как могу. Это не любовь — это неизлечимая болезнь, пожирающая изнутри, не оставляя ничего живого. Все, что происходит между нами, — ненормально, нездорово, а может даже и незаконно. Кто его знает?  Я убиваю себя. Медленно и болезненно. Я растоптала последние остатки своих гордости и самолюбия, когда опять пустила Тома.  Опять, и опять, и опять.    Окно не было зашторено, поэтому я просыпаюсь от того, что яркие лучи солнца бьют мне прямо в глаза. Я щурюсь, рукой инстинктивно пытаюсь найти Тома рядом, но… Пустота. Вновь. Я распахиваю глаза, вожу рукой по мятой простыни в надежде, что Том материализуется сам собой прямо сейчас, словно могла вымолить его появления. Тщетно. Кожа ощущает только зябкий, уже остывший хлопок. Он ушел недавно. Если бы я только почувствовала, когда он засобирался уходить… Если бы я попыталась его остановить, удержать, он бы остался?  Я в бессильной ярости сжимаю простынь в кулаке, слезы предательски наворачиваются на глазах. Горло болит и пересохло, и я сипло стону, когда все же нахожу на соседней, еще примятой подушке бумажку. Маленькая записочка. Неаккуратный, колючий почерк Тома говорил сам за себя, высекая слова на моем сердце: «Твоя любовь губит тебя. Ты сама ясно понимаешь, что я не любил тебя. Я никогда не был твоим, но ты — да, ты была моей. Упрямая, ты все равно прощала меня, плевала на все мои косяки. Это последний. Прощай, Лу»  Над последним обращением, кажется, Том долго думал. В клочьях чернил угадывалось: «моя прекрасная Луиза». Дважды перечеркнуто, измазано, будто самая ярая неправда, а рядом начеркано было: «Луиза». Так сухо и безжизненно, в его стиле. Но снова грязь чернил. «Лу». Окончательный вариант.  Что же делать теперь? В груди разверзлась самая настоящая черная дыра. Я крепко сжала несчастную записку в руке, а затем скомкала и швырнула в стену, словно так могла бы заглушить все свои эмоции. Гнев, боль и ледяной страх одновременно заполняли меня. Безнадежность. Опомнившись, резко вскочила с кровати, чуть не упав, подбежала к бумажке и бережно развернула ее, прижав к сердцу. Это единственное, что от него осталось. Хотя нет. Еще запах сигарет, едкий и горький, заполнявший мои легкие, витал в комнате, не выветрившийся с ночи.  Время неумолимо бежало. Я отрастила волосы до поясницы. Не знаю, где Том сейчас, что с ним. Жив ли он? Записку я до сих пор ношу в кармане рубашки, ближе к сердцу, безжалостно им избитое, раздавленное. Его образ остался только в моей голове, иногда всплывает перед глазами, когда я лежу на постели, в которой он лежал со мной. Он остался тенью в моей жизни.  Я уже почти забыла черты твоего лица, но эти простыни помнят тебя по-настоящему. Каждое то прикосновение, каждую слезу, каждое твое движение. И только моя постель знает, как сильно я любила тебя.