Айрис

      Я просыпаюсь и чувствую, что рядом никого нет. Приподнявшись на локте, оглядываюсь – так и есть. С утра пораньше сбежал. Впрочем, какое там пораньше – судя по солнечному лучу на стене, это я сегодня заспалась. А мой маленький брательник снова унёсся в леса, полные ягод, дичи и птичьего пения. Ну ничего, это мы ещё посмотрим – кто сегодня обставит кого.       Быстро встаю и одеваюсь в светлое летнее платье, обуваться не хочу – летом я часто хожу босиком, волосы кое-как стягиваю в хвост и опрометью выбегаю из спальни. Она у нас с братом на двоих одна – он ещё маленький, боится спать в темноте. С грохотом несусь вниз по лестнице, запоздало вспоминаю, что рассердится мама – и слышу из кухни голос отца:       – Айрис?       Я бегу к нему, раскинув руки; папа, улыбаясь, ставит противень с пирогом на стол и подхватывает меня на руки.       – С добрым утром, Радуга!       Радуга – это одно из значений моего имени. Это папа меня так назвал – потому что моё имя созвучно имени мамы, потому что у меня его голубые глаза, а ещё потому, что весной, когда я родилась, весь наш город заполонили цветущие ирисы – они и в долине цвели, и в холмах – папа показывал фотографии: все холмы синие были. Вот он и назвал меня Айрис.       – С добрым утром, па! Ой, а с чем это пирог?       Папа спускает меня на пол.       – С ежевикой. Ты же знаешь, как её любит наша мама.       Да, ежевика – любимая ягода мамы. Наш город ежевичником буквально окружён, вчера только с мелким собирали. Кстати о мелком.       – Пап, ты Лайэна не видел?       Папа снова возится с выпечкой – на весь город он главный кулинар. Он смеётся.       – Ещё как видел! На рассвете пронёсся мимо, как ураган – я его даже окликнуть не успел. И, как думаешь, куда побежал?       Я закатываю глаза, и папа смеётся.       – В лес, конечно, куда же ещё! – пусть Лайэн и мелкий, но бегает он гораздо быстрее меня. – А мама?       Папа отводит глаза.       – Ты же знаешь, какой сегодня день.       Да. Я знаю. И боюсь, что сегодня опять будет плохой день. Но папа снова смотрит на меня и улыбается. У него самая добрая улыбка на свете и самые голубые в мире глаза.       – Мама ушла в лес на рассвете, и Лайэн помчался её догонять. Нас сегодня опять ожидает сюрприз.       Я облегчённо вздыхаю: всё в порядке. Если мама пошла в лес – и с ней мелкий – то всё хорошо.       – Слава богу! – вырывается у меня. Папа грустнеет.       – Да.       Это не только мамин особый день, это его особый день тоже. День скорби, день воспоминаний. Тихо подхожу и обнимаю папу, он обнимает меня в ответ, и мы стоим, чуть покачиваясь, посреди кухни. Что ни говори – я всё же папина дочка, а Лайэн весь в маму, хотя я больше похожа на неё, а мелкий – на нашего отца. Спустя минуту мы размыкаем объятия, папа улыбается своей лучезарной улыбкой и хлопает меня по плечу:       – Ну, беги. Знаю, у тебя сегодня большой день.       И я убегаю. Дел у меня сегодня действительно по горло, а утро уже давно началось. Я явно пошла тут не в маму – они с Лайэном ранние пташки, могут встать ни свет ни заря и потом ещё и не спать всю ночь.       Сперва иду к Мемориалу. Он на другом конце города, так что путь неблизкий, и по дороге я рву цветы, растущие на обочинах дорог. Ромашки. Колокольчики. Припозднившиеся ирисы – тёмно-голубые, лиловые, жёлтые. До сих пор растут у нас как трава. Выхожу на главную улицу, здесь людей больше, чем в нашей окраине, и многие узнают меня – улыбаются, кивают. Улыбаюсь в ответ. Многие меня знают, и уж без сомнения все знают моих родителей. Они – главные люди в городе, хотя папа и не мэр. Вдалеке золотятся на солнце поля пшеницы – целиком и полностью заслуга папы, он когда-то, ещё до моего рождения, эти поля вокруг города и разбил. Теперь они кормят весь город, хлеба всегда хватает, все сыты, а главный кулинар, как я уже говорила, мой отец. Чуть где торжество или свадьба – все идут к нему, потому что никто лучше папы не умеет печь и украшать пироги. О булочках вообще молчу! Особенно о булочках с сыром!       Старые дома, в которых много лет никто не живёт и которые остались здесь как свидетели истории (чудом не сгорели в пожаре!), наконец расступаются, и я вижу Мемориал. Простой, гладкий серый камень, а на нём выбиты фамилии и имена. Сколько лет я ношу сюда цветы, и каждый раз скорбный список вызывает у меня гнев и печаль. Имён так много... У подножия Мемориала уже лежит множество букетов, кое-кто, как и я, тоже спешит сюда, но пока возле Мемориала я одна. Опускаюсь на колени и провожу кончиками пальцев по именам. Наконец нахожу её имя. Она погибла не здесь, но она здесь жила, и если бы не она, нашего мира сейчас бы не было. Пытаюсь подобрать слова, чтобы поблагодарить её, сказать, что мама до сих пор её помнит и любит... Ничего не выходит. Сколько раз я пыталась рассказать ей о папе, о нас с Лайэном – так и не получилось. Кладу цветы к подножию Мемориала, встаю и посылаю ей прощальный знак – три средних пальца левой руки подношу к губам, затем протягиваю к Мемориалу. Им всем, но особенно ей. После этого отворачиваюсь и иду в город.       В городе – суета: от огромных зданий больницы, выросших на восточной окраине, доносится шум – там строят новое крыло, говорят, старые не вмещают всех больных. В наш город даже из столицы приезжают лечиться, а уж им грех жаловаться на медицину. Со времён Мятежа всё в лучшем виде осталось. На главной площади, перед мэрией, накрывают столы: вечером пройдёт Памятный пир. Здесь соберётся весь город, будут поминать павших в боях за свободу родных. Папа всю неделю работал, не покладая рук – пёк пироги и хлеб к сегодняшнему ужину. В Мятеже он потерял всех родных: его родители и оба брата погибли. Они не сражались: с неба тогда пришёл огонь…       Я сворачиваю налево, к больницам. По дороге миную огромные поля лечебных растений, разбитые на месте угольных шахт. Шахты давным-давно закрыты, но кое-где ещё виднеются отвалы. Хотя вон сколько лет прошло. Приближаясь к больницам, за тихой рощей вижу кладбище: это не братские могилы, здесь покоятся те, кто умер уже после возвращения. В первые годы после Мятежа в городе вспыхнула эпидемия, и папа с мамой тогда в первых рядах спасали больных: мама искала целебные растения, папа помогал врачам, а после заявил, что болезнь вспыхнула из-за недостатка пищи. Раньше на наших полях выращивали одни овощи, но папа добился, чтобы у нас сеяли хлеб. Он лично ездил в Аграрный город, учился там растить пшеницу, а после вернулся сюда и разбил за городом новые поля. С тех самых пор у нас всегда есть хлеб, и эпидемий больше не было – выходит, папа был прав.       Приближаясь к главному корпусу, ещё издалека вижу бабушку – очень стройная, прямая, в бледно-голубом платье, она стоит на ступенях больницы и с улыбкой провожает выздоровевших пациентов. На солнце блестят её серебряные волосы – некогда белокурые, как лён. Припускаю бегом. Увидев меня, бабушка улыбается и идёт мне навстречу, я одним прыжком взлетаю на ступени и обнимаю её.       – Айрис!       – Здравствуй, бабушка. Ты сегодня к нам придёшь?       Она медлит – как медлит всегда, когда речь заходит о посещении.       – Если только… – начинает она, но я её перебиваю:       – После Поминовения. У нас во дворе, только для своих. Папа тебя очень звал. И мама.       Она расслабляется.       – Тогда я, конечно, приду.       – Она очень ждёт тебя, – говорю я тихо – так, чтобы она ко мне прислушалась и наконец поверила. – Ждёт всегда. Ей тебя до сих пор не хватает, только она не может тебе об этом сказать.       Бабушка пристально смотрит на меня.       – Чего не скажешь о тебе: ты всегда умеешь подобрать слова, – говорит она, и мы обе начинаем смеяться, потому что это правда: кое в чём я – копия папы.       Заручившись её обещанием, бегу обратно в центр. Мне надо найти нашего соседа, и я знаю, где его искать. Дорогу нахожу безошибочно – в главном салуне города, где ж ему ещё быть. Так и есть: сидит за стойкой и уже успел нализаться.       – Эй, образина!       Он оборачивается – во всём городе так его называю только я. Нос красный, глаза в кучу, седые космы свисают на лицо, однако он как-то ухитряется разглядеть меня.       – И ты здесь, Репях? Тоже пришла выпить?       Это – старая семейная шутка, а прозвище – его авторства. Когда я была мелкая, то хвостом ходила за ним и доводила его до белого каления вопросами, вот он и прозвал меня Репяхом. Вокруг улыбаются – своими перепалками мы знамениты на весь город. Я фыркаю.       – Ещё чего! Хватит пить, иди лучше домой и помойся – папа приглашает тебя к нам в гости, а от тебя так разит, что все приглашённые через минуту разбегутся!       Завсегдатаи салуна радостно гогочут, однако сосед неторопливо допивает свою бурду и окончательно поворачивается ко мне вместе со стулом:       – В гости? Да с чего это?       Закатываю глаза.       – Сегодня какой день?       – Поминовение… А.       Он мрачнеет и будто даже трезвеет.       – Так придёшь?       – А как она? – спрашивает он тихо. Я знаю, о ком он говорит. Они всегда заботятся друг о друге, хотя, глядя на них, можно подумать, что они готовы друг друга убить.       – Ушла в лес с утра. Лайэн с нею.       Его лицо светлеет.       – Как всегда.       – Так ты придёшь, образина? – начинаю терять терпение я. Он ухмыляется.       – Дай подумать. Да, точно. Через пару часов я тебе скажу.       Он подмигивает и опрокидывает новый стакан, а я шиплю от злости и злюсь, что поленилась обуться. Кинуть бы в него сейчас туфлей! Краем глаза вижу чей-то стакан, хватаю и запускаю им в образину. Тот словно этого и ждал – ловко уворачивается, а вот бармен едва успевает пригнуться, и бутылки на полках за его спиной со звоном разбиваются. Сосед гогочет, бармен орёт, я показываю им обоим язык и уношусь, пока меня не поймали. Успеваю обежать ещё пару близких знакомых, когда на площади меня ловит сосед.       – А ну стоять!       Я громко верещу и отпрыгиваю подальше – на всякий случай. Он, хоть и старый и нетвёрдо стоит на ногах, что угодно ещё может выкинуть. Например, надавать по шее. Или дать подзатыльника – что он и пытается сделать. Я скалю зубы:       – Маме скажу!       – Да ты что? – насмешливо говорит он. – И что она мне сделает?       – А то ты не знаешь! Пристрелит, а я потом добавлю от себя!       – Да ну?       – Не веришь? Хочешь испытать мой фирменный визг?       Тут он задумывается. Пару лет назад, когда он был нужен в мэрии, а его не могли добудиться, я и придумала этот способ. Голос у меня звонкий, когда я в горах ору – в городе слышно. Вот и в тот раз я так завизжала ему в ухо, что он аж со стула свалился, а потом ещё и бегал за мной с ножом. Я-то повеселилась, а мама и вправду его чуть не пристрелила – решила, что он всерьёз. Знала бы она, как я его раньше доводила и как на крышу от него убегала – пристрелила бы точно. Образина стоит, думает.       – Мир? – осторожно предлагаю я.       – Мир, – соглашается он. – У тебя всё, Репях? Пойдём домой.       – Почти всё, – говорю я. – По дороге ещё кое-кого приглашу.       Мы медленно тащимся в нашу окраину – сосед нарочно волочит ноги и горланит песни, я хохочу, однако стараюсь держаться от него подальше – он мстительный, я отвлекусь, а он и закатит мне подзатыльник за то, что вытащила его из бара. Да ещё и бутылки разбила, а заставили платить, как пить дать, его. Добираемся до общей лужайки между нашими домами, он тащится к своему дому прямо по клумбе.       – Смотри, искупайся, а то папу пришлю! – ору я ему вслед. Сосед только отмахивается, однако я знаю, что угроза подействует: душ он примет точно.       С этим всё. На миг заскакиваю в дом, несусь на кухню и вижу в окно, как папа развешивает в саду фонарики. Под яблонями уже стоит покрытый белой скатертью стол – дожидается вечера, когда вокруг него соберутся самые близкие нашей семье гости. Топоча, лечу на второй этаж, врываюсь в нашу с братишкой комнату, хватаю свой колчан, лук и по лестнице скатываюсь обратно. Бегу мимо кабинета папы и слышу резкий противный звук. Заглядываю: так и есть, на экране мигает красная лампочка. И я даже знаю, кто звонит. Нажимаю кнопку приёма, экран озаряется, и я вижу лицо министра обороны страны – друга нашей семьи.       – Дядя Гейл!       Его смуглое лицо озаряет улыбка, в уголках серых глаз собираются морщинки.       – Здравствуй, Айрис!       – Мамы нет дома. Она с мелким в лесах. Я к ним бегу, скажу, что вы звонили! – выпаливаю я, прыгая на одной ноге. Министр улыбается.       – Вижу, вижу. Нет, только не говори им. Это сюрприз.       И тут до меня доходит.       – Вы приедете?! – радостно ахаю я и ору так, что из сада прибегает испуганный папа. Министр хохочет, папа, разобравшись, в чём дело, смеётся тоже, они начинают беседовать, и я пулей вылетаю из дома. Несусь по дороге, вздымая клубы пыли, дверь соседского дома распахивается, и мне под ноги выплёскивается, чуть меня не окатив, ледяная вода. Слышу смех соседа. Старые шутки! Не останавливаясь, выхватываю из колчана стрелу и на бегу стреляю в окно – в первый раз, что ли? Слышу звон стекла и ругательства – ничего, ему полезно, вони в доме поубавится, к тому же сейчас лето. Да и не в первый раз бью у него стёкла – мы всю жизнь, сколько себя помню, с ним собачимся. Папа смеётся и говорит, что это у меня от мамы. И точно: мама с образиной всегда спорят.       Лес начинается сразу за домами – огибаю дворы, и я уже в лесу. Ноги бесшумно ступают по траве, я двигаюсь легко и быстро – как мама. Я взбираюсь на холм, стараясь ничего не упустить. Ежевичник снят – не утерпел-таки. Улыбаюсь и иду дальше. Вдруг слышу песню и на миг замираю, пока не понимаю, что это поёт птица. Значит, мама недавно пела. Я бегу на холм и затем слышу их голоса – мама смеётся, мелкий что-то спрашивает. Я замираю и даю живности привыкнуть к моему присутствию, затем поднимаю с земли камень и запускаю им в крону дерева. Оттуда порскают птицы и белка, она скачками несётся в сторону голосов, и я слышу, как ахает мелкий. В ту же минуту заряжаю лук, натягиваю тетиву и стреляю. Белка падает с дерева. Подбегаю и поднимаю её с земли: точно в глаз. Победно воплю и, не таясь, взлетаю на холм.       – Что, взял? – ору я, размахивая своим трофеем. Лицо мелкого искажается: понял, что его провели.       – Это моя добыча! – насупясь, заявляет он. Смеюсь и ерошу его светлые, блестящие на солнце волосы, однако брат уворачивается.       – Нет, моя. Кто подстрелил – того и добыча!       – А ты посмотри на глаз, – с улыбочкой говорит он.       Демонстрирую ему свою стрелу. Мои стрелы помечены синим, его – красным. Видит мою метку, ещё больше дуется.       – Я целился в глаз!       Наперегонки бросаемся искать стрелу. Находим в траве – он промазал на целый фут. Надувается и идёт обратно к маме.       – Это нечестно! – бурчит он на меня. – Я должен был попасть!       – С чего это? – ухмыляюсь я с высоты своего роста.       – Я – мужчина! – приводит он аргумент. Фыркаю.       – Зато я старше!       – Я начал стрелять раньше тебя!       Вот это правда. Ему семь, и лук он держит в руках с четырёх лет. Мечтает стать лучшим охотником в городе. Да только этому не бывать – а может, и бывать, кто знает. Я на пять лет его старше, мне двенадцать, но мы соревнуемся с ним всерьёз. Пусть я начала охотиться в девять – у меня всегда был зоркий глаз, я стреляю метко, да только Лайэн, не смотря на свой юный возраст, порой обставляет меня. Вот и приходится ставить на место, чтобы не забывался. Показываю ему язык.       – Ну и что! Зато я самая меткая!       – Неправда!       – Ещё какая правда!       – Ты девчонка!       – Ну и что! Как ни крути, я старше!       Лайэн краснеет от злости, а мама смеётся, слушая нашу перебранку. Что касается охот, мы с ним всегда спорим. Так уж это повелось, зато в остальное время мы – не разлей вода. С самого детства Лайэн лезет туда же, куда лезу я. На озеро – так на озеро, и не жалуется, что ходу полдня. Доводить соседа – он с радостью, хотя сосед его не трогает – думаю, потому, что мелкий так похож на папу. Образина с папой ладит.       Пока брат молча злится (в этом он точно папа!), я подхожу к маме и пристально смотрю на неё. Нет, сегодня явно не плохой день. Мама улыбается, её тёмно-каштановые волосы распущены и красиво блестят на солнце, и выглядит она моложе, чем всегда. Почти такой же, как на плакатах времён Мятежа. Мама снова начинает петь – и смолкают птицы, она усаживает меня рядом с собой и начинает заплетать мне косу, вплетая в неё душистые травы и цветы. Лайэн подбирается поближе и смотрит, как ловко двигаются мамины пальцы в моих тёмных, как у неё, волосах. Я очень похожа на маму. У меня её овал лица, её волосы, её губы, скулы и нос, вот только лоб у меня как у нашего отца и его же голубые, как летнее небо, глаза. А Лайэн – совсем как папа: он блондин, волосы у него вьются, да и лицо у него – смотришь и не можешь удержаться от смеха: маленький папа. А скулы мамины. И нос её, и глаза – ясные, серые, как утренний туман.       Мама доплетает косу и заканчивает петь, как всегда, тишина – и запевают птицы. Мы втроём сидим, обласканные летним солнцем, вдыхаем аромат цветов и трав и слушаем, как птицы повторяют мамину песню. Лайэн мурлыкает. Что касается музыкальности – из нас двоих в маму пошёл именно он, я только звонко и громко ору – меня далеко слышно. Мама обнимает нас, и мы прижимаемся к ней, разморенные жарой, полусонные. Я обнимаю её, вижу на её руке шрамы и думаю о тех, кто сейчас спешит в наш город. Где-то в далёкой столице дядя Гейл садится на поезд, в Береговом к нему присоединится тётя Энни и Фантом, в Индастриал сядет Эффи… А ещё «весёлая троица», как их называет отец. Интересно, Октавия до сих пор зелёная? Помню, как я испугалась, впервые увидев её! Правда, мне было всего пять лет, ну а вы бы не испугались, увидев человека с зелёной кожей? Тут в лесах, где-то далеко, раздаётся вой; мы вздрагиваем и садимся, вырванные из полудрёмы. Мама крепче обнимает нас.       – Не бойтесь. Это дикий пёс. Он далеко.       Мы и не боимся. Глупо чего-то боятся, когда рядом мама и её волшебный лук. Лук, который поёт при звуках её голоса, стреляет тремя видами стрел и засыпает, когда ему скажешь «Спокойной ночи». Этот лук спас много жизней, как мне говорили. В первые годы после Мятежа в лесах вокруг города было неспокойно – волки, медведи, дикие собаки, даже кугуары выходили. Это сейчас их уменьшилось, да и то – вон, проскальзывают. Кроме того, как ни крути, это мясо. У нас, конечно, есть стада. Козы, свиньи, коровы, индеек вот недавно завели. Заводим так, чтобы живность была поровну у всех – папина заслуга, он старается. Папа очень важный в городе человек: главный пекарь, агроном и кулинар, так ещё и за скотом следит, вернее – за тем, чтобы всё у всех было и чтобы никто не голодал. Он и пшеницу поровну всем распределяет, словом, без него в городе мало что делается. А ещё он красиво рисует. Он так нарисовал мамин портрет, что его тут же увезли в столицу – в музей Памяти, посвящённый героям Мятежа. Да и самого папу не раз вызывали в столицу – он писал полотна для музея, увековечивал события Мятежа. Вот в одну из его отлучек на стадо и напали. А коров у нас тогда только завели, и для каждого они были сокровищем. Ещё бы! Раньше и козы со свиньями ценностью считались, а тут – в каждом дворе по корове. А этот медведь, не будь дурак, выбрал безлунную ночь и напал на стадо. К счастью, никто не пострадал: выручил лучший охотник. У нас охотников не много, а этот – единственный на весь город. Его каждый в лицо знает. Он до сих пор снабжает город дичью и мясом. Это не папа, не подумайте. Лучший охотник у нас мама.       Видели бы вы, как она стреляет! Со ста ярдов попадает белке в глаз. Сбивает летящих на зимовье гусей и уток. Да что там, она планолёты сбивала во время Мятежа! Благодаря ей в нашем городе стрельба из лука – самый популярный вид спорта. Раз в год, в середине июня, у нас на главной площади проходят соревнования по стрельбе. Мама не участвует – поверьте, нет смысла, она стреляет лучше всех – быть может, во всей стране. Но дети и взрослые соревнуются, и уже второй год победительница этих соревнований – я. Все говорят, ничего удивительного. А мелкий грозится вырасти и победить меня. Посмотрим. Я всё-таки старше, да и глаза острей у меня. И ещё он всегда обижается, когда я зову его мелким. А я не обижаюсь даже на Репях.       Мы сидим и смотрим, как в долине увеличиваются тени. Отсюда, как на ладони, с одной стороны видна долина, а с другой – город. Мама поворачивается и смотрит в сторону города. Её губы сильно сжимаются.       – Пора, – говорит она.       Мы встаём, собираем луки, потом делим добычу. Сюрприз нас действительно ждёт – мама подстрелила оленя. Отлично, он украсит Памятный пир. Мы на полдороге вниз, когда в городе начинает играть музыка. Мама останавливается, её глаза расширяются, невидяще смотрят в никуда. Брат вопросительно смотрит на неё. Бросаю сердитый взгляд на Лайэна и посылаю его вперёд – он ещё слишком мал, хотя я в восемь лет многое уже поняла. Беру маму за руку, и через минуту она отвечает на моё рукопожатие. Держась за руки, мы спускаемся к нашей окраине и все вместе идём в город.       Ближе к центру толпа густеет, люди узнают маму, расступаются, уважительно склоняют рядом с ней головы. У Памятного стола распоряжается мэр. Увидев подстреленного мамой оленя, он благодарит её – им как раз не хватало главного блюда, уверяет он. Тут с вокзала доносится пронзительный гудок прибывшего из столицы поезда, и я тороплюсь увести маму домой – уж не знаю, откуда звонил дядя Гейл, но может и с поезда. С него станется.       Мы идём домой, и мама останавливается поговорить кое с кем из знакомых. Когда мы подходим к дому, солнце уже скрывается за яблонями, становится прохладно. На нашей лужайке пасёт своих гусей сосед – чисто вымытый, в новой рубашке и даже причёсанный – во всяком случае, космы не падают больше на глаза. Ох, чувствую, не обошлось тут без папы!       – Эй, образина! – ору я, и гуси всполошенно хлопают крыльями и шипят на меня. – Что, откармливаешь дичь к Памятному? Там уже накрывают, так что шевелись!       Он усмехается и запускает в меня камнем. Камень не долетает, зато долетает моя стрела – до второго окна. На этот раз стекло не бьётся – я в раму целилась, не бить же при маме окна. Но он понял. Усмехается. Мама хмурится.       – Однажды ты разозлишь меня, Хеймитч, – говорит она образине. Тот усмехается.       – Мне уже страшно, солнышко. Что делать будешь? Снова всю морду расцарапаешь?       Мама демонстрирует ему стрелу со взрывателем, и образина затыкается: одной этой стрелы достаточно, чтобы на воздух взлетел его дом. Мы с братом хохочем и приплясываем, дразним его, а он добродушно от нас отмахивается. Что ни говори, а нам с ним повезло: какого ещё соседа можно так допекать, а он не ведёт и бровью? Мы идём к дому, и я слышу, как он ворчит у нас за спиной:       – Все девчонки в этой семье одинаковые! Что одна, что вторая – всё одно…       Дверь распахивается, на пороге стоит папа. По его улыбке и хитрому взгляду понимаю, что наш сюрприз уже готов. Пусть у мамы и мелкого свой сюрприз, наш будет поинтереснее. Смеясь, мама поднимается по ступенькам, папа крепко обнимает её и шепчет:       – Ты любишь меня. Правда или ложь?       – Конечно, правда! – со смехом отвечает мама, и они смеются оба. Слышу, как на лужайке ворчит образина. Вечно он так! Папа целует маму, потом раскрывает нам объятия, и мы с братом мчимся к нему наперегонки и крепко обнимаем его, от папы пахнет свежевыпеченным хлебом – это самый лучший на свете аромат. Перебивая друг друга, рассказываем, как прошёл наш день – Лайэн с мамой охотился в лесах, я бегала по городу, выполняя поручения. Мама с улыбкой смотрит на нас, потом мы, не размыкая объятий, идём в дом. Пока мама загоняет нас в душ, папа уходит на кухню; мы все переодеваемся перед Памятным пиром – на нас с мамой платья, на маме – голубое, на мне – лиственно-зелёное. Папа и Лайэн надели костюмы – строгие чёрные, ведь сегодня Поминовение. Чем ближе Памятный пир, тем напряжённее становится мама, наконец замирает, стиснув руки, и папа подходит к ней, обнимает и начинает тихонько напевать – наконец мама оттаивает, и я перевожу дух. Вижу испуганные глаза Лайэна и показываю ему язык, мелкий тотчас сердито краснеет и надувается. Я смеюсь, кружусь по комнате, заставляя подол летать, и мама с папой с улыбкой смотрят на меня.       – Она похожа на неё, – говорит мама.       – Нет. На тебя, – возражает папа. Мама качает головой.       – Я такой никогда не была.       – Просто у тебя не было возможности, – в сотый раз говорит папа, и в сотый раз мама кивает. По её глазам вижу: она понимает, что папа прав.       Наконец мы выходим из дома и медленно идём в центр. Солнце ещё не село, озаряет вершины деревьев. Сосед загоняет во двор гусей.       – Давай с нами, образина! – ору я, родители смеются.       – Только если там будет выпить, – шутливо отзывается он.       – Не-а. Даю слово, ради тебя все бутылки перебью!       – А я выпорю тебя, Репях! – огрызается он, и папа с мамой хором отвечают:       – Только попробуй!       Мы ждём, пока он дотащится до нас – ходит он всё-таки медленно – и идём в город уже впятером. На главной улице люди двигаются к мэрии целыми семьями. На площади играет музыка – не весёлая, но и не печальная, для сегодняшнего дня в самый раз. Папа снова обнимает маму, а мы идём по обе стороны от неё, держа её за руки, чтобы она знала, что мы здесь, чтобы не уплыла от нас в мир кошмаров. Сосед ковыляет рядом с папой и что-то бубнит. Кажется, вспоминает кашу, которую заварила девчонка. Девчонка – это, конечно же, мама, и папа бросает на него сердитый взгляд. Образина затыкается. Давно пора.       Мы выходим на площадь. Почти все горожане уже здесь, толпятся вокруг стола, разговаривают. Площадь залита огнями сотен свечей – их зажигают в память о павших. Мы подходим к возвышению, где горят свечи, и папа с мамой молча, с застывшими лицами, зажигают свечи – одну за другой. Так много… Папа берёт маму за руку, и они стоят молча, глядя на огоньки. Потом папа говорит:       – Хлеб.       Лицо мамы светлеет, и она отвечает:       – Жемчужина.       Папа улыбается, и они обнимают нас, прижимают к себе так крепко, словно боятся потерять. Я знаю, что для обоих значит этот день. Много лет назад… А потом папа придумал эту игру – когда маме плохо, он говорит о хороших вещах, которые кто-то для них сделал. Или которые они сделали друг для друга. А когда плохо папе, мама поёт. И я пою тоже, и тогда папа возвращается. Я знаю, что такое кошмары – я видела, как во сне кричит мама, как замирает папа, что-то вспомнив, какие ломки бывают у соседа. Но главное – сегодняшний день. Кошмары живы, они никогда не отпустят. Но после дня Поминовения всем станет легче. Это я заметила ещё лет пять назад.       Мы идём к столу. Все уже рассаживаются, мы с Лайэном садимся в нижнем конце стола, а папу с мамой провожают на почётные места, где они садятся рядом с мэром. Музыка стихает. Мэр встаёт и начинает говорить ежегодную речь:       – Сегодня, только уже двадцать девять лет назад, в нашем городе произошло событие, положившее начало освободительного Мятежа…       Мэр ещё говорит, но я его не слушаю. Я думаю о ней. Двадцать девять лет! Ей было двенадцать – как и мне. А маме и папе – шестнадцать. Через год начался Мятеж. Я смотрю на маму и вижу в её глазах слёзы. Папа обнимает её за плечи. Я думаю о бабушке, об образине, о дяде Гейле, об Энни и Фантоме – он родился сразу после Мятежа, так что ему почти двадцать семь. Мама говорит, что он очень похож на своего отца, Финника, героя Мятежа – та же золотистая кожа, большие бирюзовые глаза, обаяние, только бронзовые волосы немного темней – почти как у его матери, Энни. Фантом Одэйр занимает в своём городе ту же должность, что у нас папа – он главный по разведению рыбы, рыбный завод «Одэйр» знаменит на всю страну. Ещё я думаю об Эффи – за все эти годы она так и не избавилась от своей страсти к парикам, а ещё есть «весёлая троица» – Флавий, Вения и Октавия, они все хоть и старые, но все сохранили свои странности времён Мятежа. Это для памяти, говорят они. Не знаю. У Флавия огненно-рыжие волосы, у Вении всё лицо в золотых узорах, у Октавии зелёная кожа. Выглядят они странно, но все они друзья нашей семьи. Старые и верные друзья. К сожалению, уже нет Плутарха, и Бити тоже оставил наш мир, но мы их все помним и любим. Этот день – дань памяти, и мы вспоминаем их.       Мэр заканчивает речь, и все встают, держа бокалы с вином в руках. Пьют в тишине. Я вижу бабушку, на глазах у неё тоже слёзы. Загорается самый большой экран, и я вижу её – юную, свежую и красивую, с весёлой улыбкой, белокурые волосы блестят. Глаза голубые. Она так сильно похожа на бабушку… Я слышу, как ахают люди. Кто-то плачет. И вдруг слышу голос мамы.       – Где-то под ивами, прямо в лугах, Постелька есть из ласковых трав. Сонные глазки скорее закрой – Буду беречь я твой покой…       Я замираю. Вместе со мной замирают и все. В первый раз мама поёт эту песню, поёт при людях, поёт для неё – для своей маленькой, любимой сестры, не дожившей до четырнадцати лет. Но если бы не она, никогда не было бы Мятежа, и мы с братом никогда бы не родились. И наш папа не был бы нашим папой. Я это знаю. Знаю всё. Мама поёт, и в песню вплетается новый голос. Наша бабушка. И ещё один. Наш сосед. Мама стоит с закрытыми глазами, качается в такт песне, и по её лицу текут слёзы. Папа крепко держит её за руку, словно боится, что она ускользнёт от него. А я обнимаю брата, и Лайэн прижимается ко мне. Он хоть и маленький, но чувствует, когда другим людям плохо. Он очень добрый, отзывчивый и чуткий. Как папа. И я знаю, что всегда буду защищать его. Я люблю его так же, как мама – свою сестру. Я это совершенно точно знаю. Пусть у нас небольшая семья – но за всех них я буду сражаться точно так же, как мама. Я точно знаю, за кого я пойду в бой: мама и папа, мелкий. Бабушка. И даже наш сосед. Я закрываю глаза и представляю себе лица людей нашего города. Пусть мне всего двенадцать лет. Но Хеймитч уже называет меня «боец».       Песня заканчивается, экран гаснет, и все садятся за стол. Он длинный и протянулся через всю площадь. Начинается Памятный пир. Мы едим, беседуем, снова начинает играть музыка. Друг за другом встают горожане, вспоминают своих родных, павших во времена Мятежа. Звучат прощальные песни, которые в нашем городе поют с давних времён. Кульминация дня Поминовения наступает, когда выносят подстреленного мамой оленя, и мама встаёт и благодарит всех, кто помог им с папой на Играх двадцать девять лет назад. На тех Играх, что положили начало Мятежу. Оленя разделяют всем поровну – как всегда, руководит этим папа – и Памятный пир подходит концу. Сегодня не будет ни песен, ни танцев, ни звонка президента – это только наше Поминовение, хотя этот день, я знаю, чтут и в других городах. Мы встаём из-за стола, сдержанно благодарим мэра, но никто не расходится. Люди вновь зажигают свечи. И через весь город идут к Мемориалу.       Она здесь не похоронена, но в братской могиле покоится вся семья отца. Мама тоже оставляет у Мемориала свечку. Некоторое время мы стоим и смотрим, как в темноте мерцают огоньки. Постепенно толпа расходится, и мы медленно идём домой. Мы с братом впереди, мама с бабушкой, тесно обнявшись – за нами, а позади идут Хеймитч и наш отец. Мы молчим. Каждый по-своему переживает тот далёкий день двадцатидевятилетней давности. Пусть меня тогда не было. Но я хорошо его знаю по рассказам мамы и отца. Общее горе нас всех сблизило.       Если бы с нами была она…       Уже стемнело, и на нашей улице горят фонари. Электричество в наш город провели давным-давно, так что у нас освещены все улицы.       – Зайдёшь промочить горло, Хеймитч? – спрашивает папа, и я улыбаюсь: это уловка.       – Да я бы не прочь, – отвечает тот. Мама только сильнее обнимает бабушку. Обе молчат: и так ясно, что сегодня она от нас не уйдёт. Сегодня не тот вечер.       Мы заходим в дом, и папа включает в прихожей свет.       – Ну и где пойло? – развязно осведомляется образина. Папа смеётся.       – На кухне, где же ещё!       Сосед устремляется на кухню. Через минуту мы слышим его удивлённый возглас:       – А в саду-то у вас свет!       Удивился он, как же. Две недели уже всё знает. Мама хмурится.       – Какой свет? – и идёт к чёрному ходу. Мы все устремляемся за ней, я приплясываю от возбуждения. Лайэн тоже ничего не знает (мы с папой не стали ему говорить: маленький ещё, вдруг разболтает) и мчит за мамой, обгоняя меня. Я едва не смеюсь. Мама распахивает чёрную дверь, и коридор заливает яркий свет.       – Сюрприз! – кричит множество голосов, и я слышу, как мама ахает. Они все стоят у крыльца: улыбающийся дядя Гейл, тётя Энни и её сын Фантом, Эффи в умопомрачительном голубом парике, «весёлая троица», как всегда, верещит и приплясывает, а ещё здесь Джоанна – всё такая же насмешливая, но я-то знаю, что она любит нас с Лайэном, и даже позволяет нам кататься у неё на плечах. Она сильная, и мы с мелким её обожаем. А ещё здесь наши друзья из города – семьи тех, кто знал папу и маму ещё детьми. И конечно же, здесь мы с папой, наша бабушка и Хеймитч. Он подходит к маме и обнимает её за плечи.       – Сюрприз, солнышко. Не говори, что ты нам не рада.       Мама смотрит на гостей и смеётся, потом спускается по ступенькам им навстречу, и я вижу, как сосед подмигивает папе. Я стою рядом с ними и слышу, как Эффи щебечет про «важный-преважный день», как «весёлая троица» восторгается мамиными волосами, как дядя Гейл, обнимая её, зовёт «Кискисс» и как весело смеётся Фантом Одэйр смехом своего отца. После приветствий, слёз и поцелуев мы садимся за накрытый папой стол, над нами, в ветвях посаженных им яблонь, качаются фонарики, и мы все вместе ужинаем, смеёмся, плачем и вспоминаем, снова проходим долгими тропами памяти, которые не зарастают даже за двадцать девять лет, и взрослые пьют стоя, тихо сказав:       – За Прим.       Мы сидим в саду, под летним небом, и над нами мерцают звёзды; разговоры всё тише, на лицах взрослых я вижу печаль. Дядя Гейл долгим взглядом смотрит на нас – Лайэн навалился на меня и пытается слопать мой кусок пирога с ежевикой, хотя и так уже съел два.       – Повезло вам, ребята, – говорит он папе с мамой тихо. – У вас есть ваша детвора.       Тут все смотрят на нас и улыбаются, и папа целует маму.       – Спасибо, – говорит он ей тихо. – Спасибо, что ты нас спасла.       – Вы не поверите, как долго я этого ждала! – всхлипывает Вения, и все дружно охают, ахают и кивают. Мы с Лайэном закатываем глаза. Опять эти разговоры! Сколько себя помню – знай слышу: «Мы так ждали, когда твои родители наконец поженятся!», «Мы так ждали, когда наконец родишься ты!». А когда родился Лайэн – так это вообще буря восторга была. Мне пять лет было, помню, как все горожане к нам с цветами приходили – поздравляли маму и папу.       – Этого все ждали, – щебечет Эффи. – Вы не представляете, как я обрадовалась, когда узнала, что родилась Айрис! Я тут же села на поезд и приехала, чтобы поздравить счастливых родителей. И перед домом увидела огромную очередь, и у каждого в руках был букет ирисов.       Я морщусь: старые истории! Папа смеётся.       – Город тогда утопал в ирисах. Они за одну ночь расцвели под окном, и я решил, что это знак для меня.       Все улыбаются. Я родилась в мае, поздней весной, и мой цветок – ирис. Все это знают. А вот Лайэн…       – Лайэн! – ору так, что образина давится пойлом и кашляет. Все хохочут. Довольный братец запихивает в рот мой кусок пирога и расплывается в улыбке. Спёр-таки! Вскакиваю и несусь за ним, он – от меня, и мы нарезаем круги по саду, вопя так, что наверняка разбудили бы соседей, не будь эти соседи у нас в гостях. Мелкий быстрый и юркий, мне его не догнать; долго гоняюсь за ним, потом выдыхаюсь и иду к столу. Мелкий кривляется и прыгает в отдалении – боится подойти всё-таки, взрослые смеются до слёз, а я залпом выпиваю кувшин яблочного сидра. Папа отрезает мне новый кусок пирога, и я, грозя кулаком мелкому, уплетаю его за обе щеки. Мы сидим в саду далеко за полночь, поют цикады, встаёт луна; мы поём песни, веселимся, вспоминаем, Лайэн засыпает, положив голову маме на колени, но никто не прогоняет нас. Дети – главное сокровище нашего города, но не только. Дети – главное сокровище нашей страны.       Меня зовут Айрис Мелларк, мне двенадцать лет. Моему младшему брату семь, и его имя Дэндилайэн. Меня назвал папа, его – мама. Я родилась в конце мая, а Лайэн – в апреле, ранней весной. Мама назвала его в честь одуванчика – первого цветка, что появляется под нашими окнами, золотого и солнечного, как мой брат. Лайэн очень похож на одуванчик – такой же золотоволосый, весёлый и добрый. Но мама говорит, что одуванчик – это наш папа.       Мы живём в городе, некогда известном как Дистрикт-12. Его сожгли во время Мятежа двадцать восемь лет назад, но люди любили свой дом. Они вернулись и всё восстановили. Окраина, где мы сейчас живём, раньше называлась Деревней победителей, теперь это просто окраина, и все знают, что здесь живём мы. Если бы не папа и не мама, Мятежа никогда бы не было. И мы с мелким бы не родились. Я всё знаю. Мама рассказала мне всю историю – историю семьдесят четвёртых Голодных игр.       Мою маму зовут Китнисс, а папу – Пит Мелларк. Наш сосед, Хеймитч Эбернети, тот ещё образина, но в общем-то нормальный тип. Моя бабушка возглавляет больницу, которая названа именем моей тёти – Примроуз Эвердин, или просто Прим. Это её фото сегодня светилось на площади. То, что когда-то было Жатвой, теперь день Поминовения. Мы собираемся на площади, поминаем павших в Мятеже и пожаре родных, а после идём к Мемориалу и зажигаем в их память свечи. В остальное время жизнь идёт своим чередом. Люди работают на полях и в больнице, папа следит за урожаем, печёт хлеб, рисует картины и готовит нам с мелким завтрак. Мама поёт, заплетает мне волосы, ходит в лес на охоту и рассказывает нам истории. Я могу часами слушать её рассказы об Играх, о Мятеже, о Дистрикте-12 и о папе; я знаю дядю Гейла, тётю Энни, Финника Одэйра и Эффи так хорошо, что они себе не представляют. И я очень метко стреляю. Мама учит нас. И Лайэн не отстаёт от меня. Мы втроём часто гуляем в лесах, слушаем птиц, охотимся, собираем ягоды. Иногда к нам присоединяется папа. Больше всего на свете я люблю такие дни.       Наш город небольшой, и людей здесь немного, но у нас всё хорошо. Благодаря папе у нас всегда есть хлеб, в каждом дворе – индейки, куры, утки, коровы, свиньи, у каждого приличное хозяйство и хорошие, тёплые дома. Топим мы дровами, но в столице обещали провести нам ещё до зимы какое-то мудрёное отопление – электричеством, что ли. Это хорошо. Нас не тревожат ни медведи, ни  кугуары – ведь наш лучший охотник возьмёт свой волшебный поющий лук, и от медведя останется мокрое место, а у горожан снова будет свежее мясо. И папа опять нарисует её рядом с добычей, а мама, конечно, будет смеяться. Я очень люблю её смех.       Нас в городе все знают, мы самая знаменитая семья. Маму до сих пор зовут Пересмешницей, а папу величают просто: Пекарь. Вот так. Главный на весь город. Я – девчонка, которая дразнит Хеймитча и житья ему не даёт, я второй год побеждаю на соревнованиях по стрельбе из лука, я валю дичь выстрелом точно в глаз; я – девочка, рождения которой ждал весь город, ведь мои родители – самая знаменитая в стране пара. Я – девочка-Радуга, Репях, Айрис – как ни позови, всегда откликнусь. А Лайэн – наш мальчик-одуванчик. Его обожают уж точно все. Даже сосед.       Вот так и живём. Конечно, всякое случалось. И эпидемии, и ураганы, и падёж скота. Но мы не голодали, никогда. Да и все напасти давно в прошлом. Город потихоньку разрастается, многие стремятся жить у нас – рядом леса, озёра – свобода. Ну и всем, понятное дело, охота посмотреть, какой он – наш город.       Да, он называется просто. Когда-то это был Дистрикт-12. Теперь же – город Эвердин.

6.10 – 7.10.2014