...

— Я мир создал, — заявляет как ни в чем не бывало Шан Цинхуа и дергается, когда Шэнь Юань с грохотом стукает чашкой об стол. Облачный фарфор жалко трескается в его руках, вино расплескивается через края. — Опять? — спрашивает его друг, и Шан Цинхуа пристыженно смеется. — Это не смешно, совсем не смешно, бро! Мне опять тебя отмазывать придется?! — Нет, он хороший, правда, тебе понравится, — жалко пробует он, и огонь в глазах Шэнь Юаня разгорается лишь ярче. — Ты говорил так в прошлый раз! — рявкает он, и, ах, это. Шан Цинхуа неловко чешет затылок. Тот раз они похоронят в памяти, ладно. Это был очень, очень неудачный пранк, он признает. — На этот раз я не шучу, — Шан Цинхуа встает и, перегнувшись через стол, тянет его под локоть. — Честное слово, бро, пойдем глянешь — это ненадолго. И Шэнь Юань сдается. Они оба знают, что, сколько бы ни возмущался, он слаб к своему другу, а тот этим пользуется. …Мир прохвоста Шан Цинхуа, на удивление, и правда хорош. Шэнь Юань пораженно оглядывается, поднимает грузные ветви, пробираясь сквозь лес, пачкает подолы, чтобы осмотреть со всех сторон цветы — не сорвать, конечно же, это ведь почти что заповедник — и поднять на руки маленьких животных, похожих не то на котят, не то на белок, что слепо тыкаются в тепло рук и мурчат так, что у него что-то шевелится в сердце, что он отказывается признавать, потому что это, черт его побери, создание Шан Цинхуа. Они вместе прячутся за деревьями, совсем как подростки, забыв о маскировке, чтобы посмотреть на изящных оленей с блестящими в темноте золотыми глазами и ломкими конечностями, и свешиваются с деревьев, чтобы их не достал мохнатый монстр, название которому еще не придумали, потому что этот мир не заселен людьми, а Шан Цинхуа — ленивый идиот. Шан Цинхуа, видя его немой восторг, тащит дальше: в этом мире четыре царства, и, Шэнь Юань абсолютно уверен, самое лакомое он оставил напоследок. Это не имеет значения. Демоническая часть мира — огромный эксперимент. Выжженные кровавые пустыни, разреженный воздух, радиация от ближайшей звезды — и, о, сколько новых растений в такой среде! Фиолетовые, синие листья, белые стволы, ветви, которые и дюжина людей не обхватит руками! И животные! Шэнь Юань бегает за каждым, пытаясь понять, от смеси каких существ из человеческой части мира оно мутировало и что для этого наелось. — Невероятно! — не удержавшись, восклицает он, едва не подпрыгивая на носочках. — Неужели у тебя и впрямь хоть что-то может получиться? — В самое сердце, бро, в самые яйца, — сгибается Шан Цинхуа в притворном страдании и вновь выдает себя тем, что беззаботно смеется. — Подожди, ты еще местный ад не видел! Но, как бы ни хотел Шэнь Юань сразу добраться до горяченького, они все же заглядывают на небеса. Шан Цинхуа угощает его фруктами и сладкой водой из хрустального родника, они примеряют золотые одежды, вышитые лунным шелком, отдыхают на горячих источниках под музыку самоиграющихся арф и отправляются дальше. Бесконечная Бездна не разочаровывает — Шан Цинхуа не зря подогревал к ней интерес, как заядлый продажник. Шэнь Юань заглядывает в каждую щелочку, тормошит каждого монстра и каждый вулкан в своем необъятном возбуждении, пока наконец не хлопает друга радостно по плечу: — Ну можешь же, когда хочешь! Бро, да это на выставку можно! На конференцию! Да тебя на доску почетных демиургов надо! Шан Цинхуа забавно тушуется от похвалы и под его руками сжимается вдвое. Шэнь Юань встряхивает его, чтобы встал ровно, и сияет глазами, полными искреннего восторга. — Да ну… Какой там… Это ж так, заготовка, еще без людей, демонов там… У меня главного героя еще нет! Даже черновика! — Сделаем! — не слушая возражений, заявляет Шэнь Юань, ведь теперь это — его личное дело, которое он будет выгрызать всеми правдами и неправдами. — Межвселенное сообщество должно это увидеть! И они делают. Между работой Шэнь Юаня в комитете, курированием стажеров и обиванием Шан Цинхуа порогов в попытках вытрясти финансирование у них остается немного времени, чтобы встретиться, но в какой-то момент Шан Цинхуа все же ловит его за руку, заталкивает в ближайшее карманное измерение и материализует перед ним бесконечно длинный свиток. Шэнь Юань, скопировав, автоматически сворачивает это старье до небольшого экранчика с функцией скролла. — Ну давай смотреть твои наработки, — примирительно решает он, и, очевидно, на хорошей биосфере способности Шан Цинхуа заканчиваются. Впрочем, по тому, как тот ерзал в ожидании, можно было уже понять. Шэнь Юаню хочется плеваться. — Ты хочешь сказать, что все те цветы, которые я похвалил, — афродизиаки?! — Не совсем… — начинает Шан Цинхуа слабо, и, конечно, его перебивают. — Сюжет отвратителен! Что за нудная чернуха! Отсутствие перепадов плохо сказывается на динамичности, чистый дарк быстро приедается. Если ты хочешь повентить, то делай это где-нибудь в другом месте, — Шэнь Юань качает головой и пробегает по файлу еще раз, остановившись в начале. — Вот, смотри, — материя межпространства услужливо складывается в миниатюру мира, — а если мы, например, добавим Ло Бинхэ подружку? Ну? Повеселее уже будет. — Друзья детства — это ужасное клише! Никакой драмы, — жалуется Шан Цинхуа. — Это классика! — не соглашается его друг и, схватив за руку, волочит до телепорта. — Пойдем посмотришь сам, заодно я проверю, что у тебя в скрипте багов нет и на мир все ложится. Шан Цинхуа остается только согласиться и запустить людей в мир. Шэнь Юань тем временем копается в материи и создает самую добрую, милую, невинную девочку, какую может себе представить. Он называет ее Нин Инъин, потому что она напоминает ему его мэймэй, Ин-эр, которую он так и не смог найти после смерти, и выпускает на пик Цинцзин. Они вместе растворяются в пространстве и наблюдают за миром издалека. Шэнь Юань чувствует, как недоволен изменениями Шан Цинхуа, но уж извините — кому потом представлять это дерьмо комитету? Даже если поиском инвесторов занимается Шан Цинхуа с его подвешенным языком и отсутствием достоинства, даже если за этим кто-то захочет следить, оно просто не пройдет на проверке барьер оригинальности и потенциального интереса! Шэнь Юань с удовольствием наблюдает, как жизнь Ло Бинхэ, безусловно, становится лучше. Даже если он, как дитя улицы, все еще крайне плохо ладит с детьми богачей, они двоем держатся вместе, и им легче. Настоящая любовь детства, прошедшая все испытания, с грамотным херт-комфортом и взаимоисцелением, — ну разве не романтично? Именно этот момент выбирает Шан Цинхуа, чтобы перемотать временную линию чуть назад и потянуть его внимание за собой. — Что это? — спрашивает он. — Милая история с друзьями детства получается, да? Шэнь Юань замирает, уставившись на происходящее. На то, как малышка Инъин прячется в дровяном сарае с Ло Бинхэ, укачивая сломанную руку, как ее дергают, толкают, трогают мальчишки, как… — Так не должно было быть! — восклицает он и пересматривает таймлайн еще несколько раз, прежде чем понимает, в чем дело, и грязно ругается себе под нос. — Чертов Древний Китай. — А что ты ожидал, гений? — дразнит его Шан Цинхуа, а Шэнь Юаню и сказать нечего в свое оправдание. Естественно, единственная девушка станет предметом неприличных взглядов. Естественно, в древнем, полном мизогинии мире девушку как равную не примут. Естественно, мальчишки уловят попустительское отношение учителя и воспользуются им, чтобы творить все, что хотят. — Зато драмы, которую ты так любишь, хоть отбавляй, — ворчит Шэнь Юань, но недолго: он чувствует, как кто-то из коллег, которым он сказал, что отойдет совсем на чуть-чуть, стучит по связи. Они прощаются с Шан Цинхуа до поры до времени, но мысли Шэнь Юаня по-прежнему заняты картиной маленькой Инъин, обнимающей себя в попытке утешить, в холодном сарае. В конце концов Шэнь Юаня осеняет, когда он в очередной раз перечитывает скрипт мира и в рабочем подпространстве в задумчивости моделирует из материи человеческие фигурки на фоне пейзажей Цинцзина. Он срывается до телепорта, благодаря в сотый раз судьбу за то, что комитету дается пропуск во все незащищенные миры, и запрыгивает в мир Шан Цинхуа, на ходу дергая материю. Он отматывает время сильно назад и, найдя учителя Ло Бинхэ, сосредотачивает внимание на нем. Самый действенный способ — исправить его, а не множество шисюнов, и Шэнь Юань делает его слугой, взятым с улицы, чтобы тот знал, как там тяжело, и не отвергал Ло Бинхэ из-за происхождения, и создает его мастеру добрую младшую сестру, чтобы Шэнь Цинцю заботился об Инъин так же, как Цю Хайтан заботилась о своем маленьком слуге. Шэнь Юань с тревожным предвкушением запускает скрипт, следя за развитием сюжета. Но сюжета не случается: Шэнь Цинцю счастливо остается у своих господ, довольствуясь долгожданным комфортом, пиковым лордом становится другой, а Ло Бинхэ умирает от обезумевшего зверя, не поступив в школу. — Ладно, это логично, я бы тоже никуда не пошел, — Шэнь Юань вздыхает в пустоту и закапывается в сценарий судеб. Он заставляет Цю Цзяньло ненавидеть Шэнь Цинцю, чтобы тот сбежал за лучшей жизнью, пробует снова и с ужасом понимает, что перегнул палку. Шэнь Цинцю умирает, не дожив пары дней до пятнадцати лет. Это совсем не то, что он хотел, и, по сути, на выходе ничем не отличается от прошлого варианта, кроме того что теперь умирают двое, а не только Ло Бинхэ. Когда Шэнь Юань добавляет ему учителя из бродячих заклинателей, Шэнь Цинцю все же сбегает, но слишком поздно, чтобы поступить в какую-либо заклинательскую школу. Единственный оставшийся вариант — привлечь внимание пикового лорда лично, и Шэнь Юань заставляет У Янцзы провести ученика на Собрание Союза Бессмертных. Но это выворачивает историю так, что тот становится демоническим заклинателем, не гнушающимся пробраться на конференцию, чтобы ограбить птенцов великих сект. Опороченного связью с ним, Шэнь Цинцю не берут уже никуда. Дело не двигается с мертвой точки. Шэнь Цинцю или становится учителем Ло Бинхэ и мучит его с Инъин, или не добирается до секты. Шэнь Юань материализует кружку крепкого, горячего, сладкого кофе, который так ненавидит эргэ, и, морщась, залпом пьет до дна. Бодрит. От глюкозы и кофеина мозги по старой привычке начинают шевелиться быстрее — Шэнь Юань долго, трепетно продумывает образ того, кто должен все исправить. Он вдыхает жизнь, душу и новую судьбу в одного из мальчишек, с которыми Шэнь Цинцю жил на улице. Юэ Ци, Седьмой, — первый в жизни Девятого, кто добровольно протягивает руку помощи и ничего не ждет взамен. Защитная стена, большая спина, брат. Он становится самым сильным, его выбирает самый мощный меч, его назначает наследником глава Цанцюн, чтобы тот мог взять под свое крыло Шэнь Цинцю и тот стал пиковым лордом, как задумывалось. Шэнь Юань гордится им настолько, что оставляет частичку своего имени в его — Юэ Цинъюань — пусть и с другим значением. Но он забывает об одной вещи: чтобы попасть на Цанцюн, Юэ Ци нужно бросить Шэнь Цинцю. Он обещает, обещает, обещает, что вернется, и торопится, как может, но ему предначертан сам Сюаньсу, и он не справляется. Он кричит, бросается на стены, забыв о великих техниках и вернувшись к состоянию маленького, забитого, отчаявшегося дитя. Из пещер выходит не будущий великий глава школы и надежный брат, а что-то, едва напоминающее человека. Он срывается к своему сяо Цзю, но все равно не успевает. Его находят, заматывают в дорогую парчу и запирают на Цяньцао. Му Цинфан ставит его на шатающиеся ноги за год. Юэ Цинъюань поддается, потому что, грубо говоря, ему уже очевидно все равно, что с ним делают, и он оживает только тогда, когда встречает Шэнь Цзю на Собрании. Шэнь Цинцю наконец становится пиковым лордом. Но какой ценой — он ненавидит мужчин и выделяет женщин, он ненавидит Юэ Ци, а Юэ Ци, созданный, чтобы все починить, навсегда сломан. Вместо былого попустительства он напрямую издевается над Ло Бинхэ и лелеет Инъин настолько, что его обвиняют в совращении малолетней ученицы. Не помогают и бордели — и вечно виноватый, молчаливый вид Юэ Цинъюаня. Постоянные конфликты приводят к постоянным искажениям ци, и когда один из пиковых лордов впадает в него, то утягивает за собой и Шэнь Цинцю. Тот на опыте выкарабкивается, Лю Цингэ — нет. Конечно, все обвиняют выжившего. Юэ Цинъюаню в вопросах Шэнь Цинцю не доверяют давно и оправданий слышать не хотят. А потом появляется Цю Хайтан — молодая госпожа, которая своим существованием должна была защитить Нин Инъин — и обвиняет Шэнь Цинцю в его прошлом: в поджоге поместья, в убийствах, в связи с У Янцзы. Заклинательский мир, только и ждавший шанса вцепиться ему в глотку, возможности не упускает. Все эскалирует слишком быстро. Все не так, как должно было быть. Шэнь Юань в панике останавливает скрипт. Он не чувствовал себя таким беспомощным со времен экзаменов. Жизнь наконец напоминает зазнавшемуся ему, что, да будь он хоть трижды членом комитета по предварительной проверке проектов, он молод, ужасно молод, и ему не хватает опыта. Лучше всего в жизни Шэнь Юань умеет критиковать, указывать на чужие ошибки — и совершенно не умеет избегать своих, создавать свое. Но если что и есть в нем, так это упорство, и он не может сдаться сейчас. Поэтому Шэнь Юань заходит с другой стороны. Он создает Ло Бинхэ любящих родителей. Отца — богатого, с вольным умом, с изумительным чувством юмора и любовью ко всему миру. Мать — заклинательницу исключительного таланта, нежную к близким и беспощадную к врагам, с непоколебимой волей и бескрайней душой. Шэнь Юаня почти трясет от тревожности, подстегнутой кофе, когда он запускает скрипт, и, конечно же, все идет не по плану. Ло Бинхэ — полудемон, а значит, один из его родителей должен быть небесным демоном, и это явно не праведная заклинательница. Его отец — император, и его союз с человеческой женщиной мог бы положить начало дружбе между расами. Однако Су Сиянь — заклинательница такого уровня, которого не добиться без наставника, а ее наставник… Ее наставник — глава Хуаньхуа, и он — самое отвратительное существо в этом мире, сдвинувшее с первого места даже Цю Цзяньло. Нет никакой романтичной истории Ромео и Джульетты — только трагедия и смерти, много смертей невинных людей, демонов, животных. Мир разрушает себя, мир не хочет для себя хорошего конца, будто он сделан так, чтобы соответствовать своему создателю и его катастрофической любви к драме и жестокости. — Воу, бро, да у тебя даже лучше моего получилось! — будто услышав, что думают о нем, Шан Цинхуа входит в подпространство. Вмиг останавливается, оценивает ситуацию, и голос его наполняется искренним беспокойством: — Что случилось? Все в порядке? Ты чего? — спрашивает он, а Шэнь Юаня трясет. Он смотрит на свои руки, на мир, на кровавое месиво, на испорченный сценарий, висящий в воздухе неоновым окошком — напоминанием, что он провалился. — Я все испортил, — выдыхает он, чувствуя, как Шан Цинхуа неловко приобнимает его за плечи. — Я хотел как лучше. — Я знаю, бро, — говорит он, но это не помогает. Шэнь Юаня отпускает только тогда, когда Шан Цинхуа насильно сворачивает сценарий, выводит их в чистое подпространство и сует ему в руки травяной чай. Он не успокаивает тело, как раньше, потому что его нет, они давно мертвы, но Шэнь Юань помнит, что это должно успокаивать, и его несуществующее сердце перестает бешено биться в горле. — Давай вернем все назад. У тебя же остался изначальный вариант, — предлагает он. Так будет лучше. Так должно быть лучше: одна тихая жертва лучше войны, даже если это все еще не «хорошо», даже если ему все еще больно. Может быть, стоило и вовсе оставить этот мир таким, какой он был с самого начала. Без людей, без демонов, без разумных существ, слишком сложных для естественного порядка вещей, слишком сложных, чтобы быть счастливыми. Может быть, ему не стоило соглашаться посмотреть на творение Шан Цинхуа вовсе. — Знаешь, мне ведь столько раз говорили, чтобы не привязывался к мирам, — он уже и не помнит сколько. Братья, члены комитета, учителя, врачи, а он… — А я вот — дурак. Это даже хуже, чем когда он со всей горячностью разбивает надежды молодых демиургов, которым не повезло принести свою работу именно ему из всего комитета. Он всегда слишком вовлекается в сценарий, не может вбить себе в голову, что люди в мирах — не те же, что и он, а просто персонажи, что ему до них не должно быть дела. Ему хочется смеяться. Эргэ его убьет — но только после того как дагэ прочитает целую лекцию об этике и принципах демиургов. А потом, может, его опять посадят на эти тошнотворные инъекции, после которых хочется только вечно спать и придираться к мелочам, если разбудят. Шан Цинхуа тихо барабанит по его связи шальной мыслью, и Шэнь Юань вскидывается, выныривая из нервного срыва. — Это незаконно! — шипит он, а Шан Цинхуа только смеется. У него хриплый, горьковатый и шершавый смех, усталый голос и вечно обветренные губы. — Зато ты наконец пришел в себя, — говорят они и сжимаются в тонкую линию. — Я никому не скажу, бро. Никто не узнает. Давай попробуем. — Меня выгонят из комитета, — слабо возражает Шэнь Юань. — Как будто твои дагэ и эргэ позволят. — Не называй их так, — ворчит он, и они оба знают, что он уже согласился. Шан Цинхуа берет его за руку и переплетает пальцы. Шэнь Юань не может посмотреть ему в глаза, но почти уверен, что тот смотрит тем самым взглядом, каким всегда смотрит на него дагэ, — от которого хочется расчесать глотку, чтобы унять жажду оправдаться, разругаться и заплакать одновременно. — Встретимся у подножия Цзуйсянь. Я буду за лорда Аньдин, — говорит Шан Цинхуа, и Шэнь Юань, уже растворяясь в материи, запоздало понимает, что не предупредил ни коллег, ни семью о своем отсутствии и что этот бездарь серьезно назвал одного из пиковых лордов своим именем. А в следующий миг он открывает глаза в Бамбуковой Хижине.