💔

Огонь пылает мягко, почти по-домашнему. Он пожирает вещи Силко — папку с чертежами, фотографию, которую Джинкс когда-то прятала под подушкой. Его голос больше не звучит в её голове. Только пепел, дым и тишина. Джинкс сидит на полу, раздвинув колени, обмотанная собственными синими волосами, которые теперь лежат рядом, отсеченные ножницами. Они змеятся по земле, безжизненные. Это был её флаг. Её проклятье. Внутри — пустота. Она больше не чувствует, как стучит сердце. Оно стало лишним. Всё, что было — сломано. И всё, что осталось — это завершение. Красивое и простое. Она подходит к краю обрыва. Под ногами крошится земля. Ни одного звука, кроме еле слышного щелчка. Она отрывает чеку — и всё замирает. Взрыв — ослепляющий, как слеза солнца. Она закрывает глаза. Падает лицом вниз, в конец. Вдруг время замирает. Мир дёргается и искажается. Сквозь пространство раздаётся крик: — Стой! Мир делает вдох назад. Всё возвращается на долю секунды обратно. Джинкс снова стоит на краю. Пламя исчезает, и её пальцы ещё сжимают чеку. И Экко за её спиной. Её глаза не раскрываются сразу — она чувствует, что возвращена обратно... насильно. Сердце всё ещё молчит, но в теле — дрожь, едва уловимая. — Я только... я только хотел поговорить. — Шепчет он, сдерживая дыхание; он осторожно подходит ближе, будто приближается к раненому зверю. Она поворачивается к нему медленно. И в её глазах — ничего. Ни слёз. Ни злобы. Ни надежды. — Убирайся, Экко. Голос сухой, как песок. Безразличный. И она снова выдёргивает чеку. И снова — свет, смерть, освобождение. Всё возвращается обратно. Он снова возвращает её. Экко пылает от боли и отчаяния. В его голосе — сломанный крик: — Я...я только хотел поговорить, Пау...! Он останавливается. Замолкает и исправляется. — ...Джинкс. Она смотрит прямо на него и говорит глухо: — Поздно, Экко. И всё повторяется. В этот раз с его лица стекает капля крови — от сорванной скобы, оставившей резаную рану на виске. Капля падает вниз. Экко едва держится на ногах, опирается о стальную перегородку, обессиленный. — С тобой всегда непросто. — Выдыхает он, горько усмехаясь. В его голосе — не упрёк, а признание: он знал это всегда. Слишком хорошо знал. Дыхание хриплое, влажное. На лбу — капли пота, кровь пульсирует в висках. Он будто только что прошёл через сто жизней подряд — и, в каком-то смысле, так и было. Он устал, но не отпускает. Джинкс стоит, как статуя, внутри которой всё выжжено. Но в глазах… где-то очень глубоко — мерцание. Тлеющий свет. Он почти неощутим, но есть. Он наконец-то выдыхает, присаживается неподалёку, не ближе, чем она позволит. — Я только посижу здесь минутку…переведу дыхание. — Говорит он тихо, вытирая пот со лба. Его ладонь дрожит. — Попробую уговорить старую подругу, чтобы не взрывала нас к чёртовой матери. Воин чуть усмехается. Не смеётся — просто улыбается так, как будто снова видит перед собой не призрак, а живого друга. И она смотрит, продолжая стоять на краю. Не отводит взгляд. Её губы дрожат — не от слабости. Это что-то просыпается: что-то забытое. Ветер играет обрубленными концами её волос. Пальцы стискивают холодный металл. Её глаза скользят по горизонту, где всё ещё догорает свет костра — сожжённые вещи Силко дымились, как напоминание: назад дороги нет. Она медленно отворачивается. Лицо — уставшее, пустое. В голосе — сталь: — Я устала от разговоров. И делает рывок. Снова. Как будто каждое «нет» в её жизни теперь стало прыжком в бездну. Снова небо становится потолком. — Нет! — Кричит Экко изо всех сил. Голос срывается на пределе. И — время ломается вновь. Мир трещит по швам. Всё отматывается назад. Она снова стоит. Сердце колотится. Он выпрямляется, решившись. Он знает: сейчас или никогда. Голос его ровен, чуть хриплый: — Я узнал от одного человека... Джинкс не поворачивается, но слышит. Слушает. — …особенного, — выделяет он, медленно подходя ближе, — что, неважно, что было в прошлом. Никогда не поздно построить что-то новое! Она замирает. Эти слова...они звучат как чужие. Но где-то внутри — родные. Будто эхом из сна. Экко делает тяжёлый выдох, и голос его дрожит — не от страха, а от веры: — Кто-то стоит того. Эти слова летят к ней сквозь воздух, тишину, сквозь страх. И — попадают. Она поворачивается. Медленно. Глаза — влажные. Лицо — впервые живое. — Ты… веришь в это? — Тихо, почти шёпотом. — Ты сама меня этому научила. В другой жизни. В другой реальности. Она медленно опускает бомбу. Пальцы дрожат, а колени ослабевают. И теперь он подходит ближе — неуверенно, будто в первый раз. Ветер всё ещё гудит над обрывом, но время больше не ломается. Оно течёт медленно, как будто само боится дышать громче. Экко стоит рядом, чувствуя её запах. — Я тебя помню. — Говорит он наконец. — Всю. Она не отвечает. Её пальцы дрожат — не от холода, а от слов. Она не знает, как на них реагировать. Все эти годы она была взрывом. А сейчас — тишина. Кто-то просто видит её. Не оценивает. Не боится. Он медленно тянет горячую руку вперёд. — Можно? Джинкс не отвечает, но и не отстраняется. Его ладонь ложится на её запястье — тепло и осторожно. Он чувствует, как под кожей её пульс сбивается. Она жива. Её лицо всё ещё каменное, но губы чуть приоткрыты. Она не привыкла к тому, что кто-то говорит с ней как с человеком. Не как с Джинкс. Не как с оружием. Экко подвигается ближе. Его лоб — почти у её плеча. Он вдыхает глубоко, сдержанно. — Ты думаешь, ты одна. Но это не так. Я здесь. Я рядом. И я не уйду. Он касается её щеки тыльной стороной пальцев, мягко, будто бы боясь разрушить хрупкую конструкцию, которой она стала. Губы касаются её лица. Никогда прежде ей не доводилось ощущать это, а Экко же мог лишь представить в своей голове. Джинкс прикрывает глаза, поддаётся. И вдруг — она дрожит. Сначала немного. Потом — сильнее, словно её дыхание возвращается рывками. Она не знает, как принять это тепло. Её голова склоняется и почти касается его груди. — Почему ты?.. — Хрипло спрашивает она. — Почему ты всё ещё здесь?.. — Потому что я помню тебя. Потому что я люблю тебя, даже если ты не можешь себя любить. Это слово — «люблю» — не как в романах, не как в детстве, юности, играх. Оно звучит как клятва: «Я не брошу». Джинкс закрывает глаза, позволяя себе лечь ему на плечо. Не сопротивляется, когда он обнимает её. Не протестует, когда его губы касаются её виска. Это новое для неё. Она замирает. В её теле — электричество. Оно не рвёт, не бьёт. Оно — как дыхание. Медленное и настоящее. И в этом касании — не требование, не ожидание, а просьба: «Останься. Живи» Он не толкает, не ведёт. — Ты спасла меня тогда, даже не зная об этом. Дай мне спасти тебя сейчас. Она поворачивается к нему лицом. В её глазах — всё ещё страх, сомнение. Но и жажда — прикоснуться, быть, хоть на мгновение, не одной. Она касается его лица ладонью, большой палец проводит по его скуле. Экко целует её губы мягко. Без спешки. Он ждёт, пока она ответит. Пока не оттолкнёт. И она не отталкивает. Наоборот — Джинкс делает шаг вперёд. Его руки на её спине. Её пальцы в его волосах. Их губы встречаются снова — медленно, будто они учатся дышать заново. Никто не торопит, не прерывает. Это не страсть. Это — дом: утерянный, выстраданный и обретённый в этих обломках. Джинкс. Экко. Сейчас, в этой секунде, они — просто двое. Двое, кому дали шанс. Она впервые за долгое время плачет. Без звука, только слёзы, которые он собирает губами с её щёк. Он обнимает её крепче. Она позволяет себе быть слабой. Не навсегда. Только здесь. Их тела мгновенно притягиваются не жадно. Он гладит её плечи, осторожно, следя за её реакцией. Его пальцы чуть шершавые, они пахнут маслом, но в них столько ласки, что её дыхание сбивается снова. Она подаётся к нему ближе, прижимается лбом к его груди. Они ложатся рядом. Не на постель — а на землю, как на детские доски в штабе прошлого. Их тела соприкасаются — бедро к бедру, грудь к груди. И каждый этот контакт говорит: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо.» Её ладони скользят по его животу, потом выше — к ключице, к плечам. Джинкс смотрит на него с лёгкой растерянностью, пока он улыбается — успокаивающе, с добротой. И шепчет строго, но с любовью: — Всё в порядке. Не бойся чувствовать. Она поднимает на него глаза. Внутри — растерянность и нежность, которых она никогда не позволяла себе. Аккуратно, словно проверяя, Джинкс касается его губ своими. Поцелуй получается сухим, сдержанным — но искренним. Как дыхание, вернувшееся в тело. Он отвечает ей тем же — чуть глубже, но не торопясь. Его пальцы обвивают её щёку, подбородок, замирают в коротких волосах. Он держит её, как хрупкое стекло, зная, что она могла рассыпаться в любой момент. И тогда она раскрывается. Сама снимает с себя топ, оголяясь. Это совсем не похоже на вызов, скорее, на освобождение — будто скидывает броню, которая так долго мешала ей дышать. Он не смотрит на неё с вожделением. Экко восхищается. Он видит на ней татуировки, царапины, шрамы. И на каждый смотрит, как на доказательство силы. Касается её ключиц — по одной. Кладёт ладонь на её сердце. Она позволяет ему всё. Не потому что должна — а потому что хочет довериться. Там, где раньше было холодно, теперь тепло. Он нависает над ней, обнимая собой весь её мир, и их тела соединяются. Экко продолжает целовать её. Дольше и глубже. Их дыхания переплетаются. Его рука скользит по её боку, задерживаясь на талии. Он не торопится. Двигается в её ритме. И когда она тянется к нему ближе, приглашая, он отвечает. Это не страсть. Это — сопричастие. В каждый их мягкий толчок, в каждое движение — вложено не желание обладать, а желание восстановить. Он касается её так, будто хочет собрать всё то, что в ней было разрушено. А она впервые позволяет себе не держать контроль. Тишина вокруг была почти осязаемой. Где-то далеко шумел разрушенный город, но здесь, в этом крошечном куске времени всё замерло. Она смотрела на него в полумраке, глаза огромные, полные вопроса, страха — и странного, редкого света. Он не отвёл взгляда. Просто дышал. Тихо. Ровно. Спокойно. Экко касается её груди, и она прижимается ещё ближе. Их тела сплетаются так, как когда-то сплелись их судьбы — неизбежно. Тёплая, колышущаяся нежность. Она шепчет его имя, чуть дрожащим голосом, как будто впервые осмеливается произнести его с любовью, а не с насмешкой или злостью. Он входит в неё. Становится её дыханием. Её слёзы теперь на его плечах. Они двигаются медленно, будто учатся быть в этом пространстве друг для друга. И когда их волна накрывает, она совсем не похожа на крик. Это молчаливый вздох, словно старая боль наконец отпустила. Руки Джинкс обвивают его шею, её лицо утыкается в его плечо. Она шепчет, почти беззвучно: — Не отпускай... — Никогда. Он ускоряется, делая толчки более яростными. Ему нравится слышать стоны её освобождения. Её тело дрожит, но не от страха, а от новизны прикосновений, не несущих боли. Его губы скользят по её коже сверху вниз. И она вдруг чувствует, как из неё уходит тяжесть. Тело болит от такого расслабления. Паудер...? Джинкс...? Кем бы она ни была — он принял её всю. Пара достигает вершины. Тела замирают в синхроне, дыхания сбиваются, и на миг этот мир останавливается. Они остаются лежать рядом. Её ладонь на его груди, а его пальцы — в её волосах. Она впервые за долгие годы не хочет убежать. Лишь шепчет: — Спасибо. Он гладит её по волосам. — За что? — За то, что спас.