Это че за зелёная хуета?

С Андреем Мукка в последнее время пересекался нечасто, поэтому он даже успел забыть, что в холодильнике Андрея пусто и Наполеон для него — политик, а не торт все же. Дела появляются не когда ты о них много треплешься, а когда ты, иронично, начинаешь что-то делать. Слово за слово переносятся встречи на выходные все дальше и дальше, на какие не уточняется, и от выходных до выходных, проходит полгода. Когда Андрей позвал Серафима на свой концерт в Питере, тот не думая согласился, а когда в этом они уличили повод вместе собраться и под истинно благородным предлогом сделать из этого повод напиться, то и вовсе, это казалось одним из самых гениальнейших решений человечества.  — Ты с Глебом не срись только, не надо лучше, — предупредил Андрей устало, закуривая сигарету прямо на кухне. Только балконную дверь мыском тапка приоткрыл пошире. Фима не помнил каким образом они в диалоге затронули Викторова, а теперь нахмурил брови, сведя их к переносице. — С хуя ли? — Серафим за словом в карман не лез, и уж тем более повод, чтобы поругаться ему был не нужен. Для него, что подраться, что поебаться, и не исключено, что эти два занятия вытекали одно из другого. Как-то Андрей пытался его вразумить и говорил заменять идущий в голову мат чем-то из разряда: «Ухты ж неожиданность!», но потом как-то вырвалось у него: «Вот так блять сюрприз какой!», и он бросил это дело. Чем меньше букв — тем ёмче слово, тем и славен великий русский язык! Хотя свой диплом филолога Андрей оправдывал целиком и полностью, ведь разговаривая фактически на языке мата, он такие речевые обороты выделывал из разряда: «Опять промандаблядские уебища места парковочные заняли, вопиздухуище пошли, сейчас хуй нарисую на машине ему!», что Серафим преклонялся. А если уж говорят не ругаться, то даже интересно, или расплачется, или уделает? — А-то опять зелёные человечки полетят… — нахмурился Федорович. — Че, блять?! — усмехнулся Серафим. При всей своей способности размышляя головой, он все же чуял задом, и чуял что-то нехорошее. — Вы с ним ни разу не срались ещё что ли? — искренне удивлённо произнёс Федорович. — Вообще-то нет… — Учитывая, что вас обоих хлебом не корми, салом не мани на это… Все-то у тебя тогда ещё впереди, — заговорщически произнёс Андрей и рассмеялся. — А если серьезно? — Когда ему начинает чего-то не нравиться, то всех закидывает картинкой со шреком, размахивающим пиписькой. Серафим смеялся так только со своего же предложения угнать лифт в доме Андрея прямо до нижнего этажа и для него было не аргументом, что Андрей на первом всю жизнь живет, ниже некуда и к тому же, сколько живет, столько же за этот лифт и платит. Тема сама собой сошла на нет, и Серафим возможно бы никогда и не вспомнил об этом разговоре, поржав над тем, что тогда Андрей так и не смог найти этот стикер среди множества чатов телеграма. Если нет факта, то, по мнению Серафима, человек ему пиздит. А все почему? А все потому, что сейчас Пирокинезис с Викторовым практически не общался, поэтому и не получал от него не то, что стикеры, никаких смс-сок в принципе. Но случай вспомнить об этом, иронично, выдался. Сидорин вёл эфир в инстаграме, который у него, что с vpn-подключением, что без него работал бесперебойно и отлично. Он этим был безмерно горд. — …Число пи… Это число пи… Число пидор, — пьяненько улыбается Серафим и смеется. — Слушай, Глеб, а Глеб, а почему сырники, это сырники, если они творожники? — посмотрев за кадр на худощавую фигуру Викторова и непроизвольно улыбнувшись, спросил Серафим. Тот нарезал моцареллу в какой-то свой непонятный салат, который нравился Сидорину, в принципе. Он закидывал сыр к перчику, помидорам. — В смысле? — отвлеченный или занятый Глеб был плохим собеседником, но отличными свободными ушами. А Серафиму, когда его развозило на попиздеть, когда глаза горели, значит, тараканы что-то замышляли, большего для счастья было и не надо. Будь то обсуждение многочисленных скинутых им видео, которые Глеб даже честно пытался смотреть первое время, но их было настолько много, что он не вывозил, а Серафим… Серафим, что рядом любил присесть на уши, что позвонив, игнорируя разницу во времени, когда уезжал. Ой, а я тебя разбудил, в смысле у тебя три, у меня же семь, я вот встаю на саундчек? А теперь тебе нет и смысла ложиться, я же знаю, что ты не уснешь, поговори со мной! — Ну, в них же не сыр, а творог… — Думал, чего-то умное скажешь, — фыркнул Викторов и был собой доволен, потому что недоволен был Серафим. — Ты «капрезе» купил? — Не-а, а должен был? — не отрываясь от стремительно сменяющейся ленты сообщений произнёс Серафим, глядя на парня сквозь фронтальную камеру. — Я тебе ещё в тот раз говорил, что она кончилась. Ну, и чем мне приправлять салат? — Маслом? — «Идет, как по маслу» не всегда значит хорошо. Берлиоз бы подтвердил. — Заправлять не приправлять, да и хуяслом, оно знаешь, какое каллорийное! — Да куда уж тебе тощее быть-то, ниче не будет, ебашь! — хотя Серафим знал, что для Глеба это болезненная тема, все равно умудряйся пропустить шутку-другую касаемо веса. Будь то вес физический, будь и тот, о котором пел и Big Baby Tape. — Не суди по килограммам и будешь не судим по сантиметрам, — съязвил Викторов, потому что для него положительные ноты диалога, это те ноты, когда ты можешь на что-то положить. Иногда и что-то конкретное. — Че?! А, ну, доставай линейку, хуй мерять будем! — с серьёзным лицом сказал Серафим, оборачиваясь на парня, которого по-прежнему было не так хорошо видно в кадре. — Иди ты нахуй! — выцедил Глеб раздраженно, опираясь на столешницу. — Не, меня на хуй нельзя, это по твоей части, меня только в пизду слать можно! — Вот уже похуй вообще, ебанутый, — Глеб отсветил улыбающемуся Серафиму в лицо средним пальцем, оставляя парня в полном недоумении в компании стакана пива на кухне. — Блять, ребят… — спустя несколько минут неуютной тишины, решил завершать эфир Серафим. Грудь давило неприятное чувство перегнутой палки, хотя, может, у него уже от сочетания энергетиков и сигарет язва не только на языке прогрессировать начинает. — звёзды сложились неблагоприятно для львов, июльских, сегодня, поэтому эфир завершаю, чтобы львы не пали жертвой февральских рыб, но в четверг ждите меня по расписанию, ведь луна будет в Сатурне и в целом день будет благоприятный для эфиров. Всем пис! Серафим отпечатал Викторову в чат «Ну, блять, вернись, я все тебе прощу», так как знал, что Глеб дальше дивана другой комнаты не уйдёт и не по природной лени, а Серафиму лень было идти к нему. И в ответ ему прилетел стикер. Серафим охуел? Серафим охуел. В голове будто пробежала красная беспрерывная строчка с белым пустым текстом двоичного кода. Весь их диалог состоял сплошь из голосовых сообщений на минуту каждое, максимум, потому что второму слушать лень, матерных смс-сок без смысловой нагрузки, кружочков, злых красных и фиолетовых смайлов, которые любил Глеб втыкать куда они втыкаются (а если не втыкались, то он все равно втыкал), пьяных загогулин букв, когда непонятно, что язык волочет, что пальцы по кнопкам не попадают — один черт разница или им просто лень говорить сидя на одном диване. Сидорин обрабатывал полученное сообщение с полминуты, не решая обижаться или смеяться ему. «Это че за зелёная хуета?» отправил Сидорин сообщение Викторову на это, как ему ещё раз прилетело, только уже три таких стикера. В глазах у Сидорина загорелся огонь, и это значит: опилки тлеют в голове. «Глеб, блять, пиздуй сюда! Иначе я сам к тебе приду и береги свою жопу!» все же это оказалось больше для Серафима обидно, чем смешно. В ответ ему прилетел все тот же злополучный Шрек. Ну все, напросился. — То открываешь окна, то закрываешь, определись! — ноль внимания к его возмущающейся персоне. — Ты охуел?! — зло спрашивает Сидорин, глядя на мирно расположившегося на его сером диване с ногами, парня. Он был завернут в плед, несмотря на то, что одет в тёплую кофту, но окно было открыто почти на всю. Глеб на парня глаз не поднимает, продолжая что-то печатать в телефоне, который Серафим одним движением руки выхватывает. — Че надо тебе? — Соизволил-таки на меня посмотреть! Повторяю: охуел?! Это че такое нахуй?! — Это не кто, а что. Шрек, — усмехнулся Викторов, глядя на Сидорина снизу вверх. — Че тебя смущает? На тебя похож… Такой же вечно недовольный и орущий. Водички налей, а, пока все равно стоишь, — Серафим демонстративно сел, довольно сильно потеснив Викторова. — ладно, без водички, так без водички. Они просидели в тишине какое-то время, пока Глеб не потянулся через парня за пультом для телевизора, чуть на него не упав. — Грация из тебя так и прет, — заметил ядовито Серафим. — Как мысли из Горация, — огрызнулся Викторов, щёлкая на номер канала СТС. — …Привет, принцесса! — дружелюбно сказал Осел с экрана, и Викторов готов был поклясться, что Сидорина беззвучно затрясло, по крайней мере лицом он заметно взбледнул. — Он говорящий?! — Да, вот заставить его молчать — это задачка! — отозвался Шрек с экрана и Сидорин сделал показательный жест, примеряя на Викторова роль осла. — Да ты заебал! — в сердцах выкрикнул Глеб, пихнув Сидорина под рёбра, но так сильно неожиданно для обоих, что они оба полетели с узкого для них двоих дивана на пол, и Серафим упал на заметно уступающего в массе парня всем своим весом. — И совершенно ведь нехуй ему возразить! — засмеялся Сидорин, потирая ушибленную чужим локтем щеку, в попытке согнать себя. — только хуем не начинай махать, пожалуйста, как на том стикере, я же не вывезу. Тот с размаха ударил Сидорина по второй щеке, пока Серафим не перехватил парня за руки, чтобы ещё не успел. — Угомонись, иначе я на эфире скажу, что это ты сделал, — Глеб на какое-то время перестал дёргаться. Теперь он не прятался за линией очков и выглядел ещё слабее. — И как же оправдаешь интересно? — лениво спросил парень, глядя на Серафима без особого желания продолжать дальнейшие активные действия. — Что мы дрались и ебались. Глеб совершенно невозмутимо молча поднялся и сел на диван, оставляя Серафима на полу в недоумении. Они не ругались. Никогда. В том и был, видимо, секрет их долгой дружбы. Викторов скинул ему вниз одеяло, прекрасно помня, что у Фимы болит шея, если на неё он опирается о диван, либо же на плече любит полежать Глеб, сам расположился в лежачее положение с пледом сверху. А после в заднем кармане штанов Серафима послышалось оповещение о сообщении из телеграма. Он уже догадывался, что там было.