Часть 1

Когда я решил записывать произошедшие с нами за экспедицию приключения, я не ожидал, что мои скромные записи хоть кого-то заинтересуют. Полоскову не было дела до того, о чем я пишу в своём блокноте — главное для него, чтобы вся документация, которую приходилось заполнять в поражающих воображение количествах, вовремя оказывалась на его рабочем планшете, Зелёный не имел привычки лезть в чужие тайны, а Алиску я давно отучил копаться на моем столе без спроса. Всё изменилось с появлением на борту «Пегаса» их. Под «ними» я имею в виду знаменитую троицу, оказавшуюся по воле невероятного случая в полном составе у нас под боком. Должен сразу оговорится, эту запись я делаю не в дневнике, а на вынутых страницах и всё же надеюсь, что их не догадаются искать, разве только одному из капитанов очень захочется почитать «Полный сборник генетический вариаций шурунчиков твердолобых, прикладные аспекты морфологической и генетический идентификации видов». Всё началось вчера утром. Я, признаю, по дурной привычке оставил блокнот в боковой части своего кресла на капитанском мостике — делал заметки во время пребывания на вахте, и, отвлеченный Алисой, прибежавшей с просьбой помочь в грузовом трюме, вышел, забыв про присутствие на корабле гостей с специфичными служебными привычками. На особенностях поведения капитанов, если бы я был не космозоологом, а врачом, можно было бы защитить кандидатскую. Кратко могу сказать так — меньше всех проблем доставлял Третий. Какие же, спросите вы, проблемы мог доставить спокойный как скала и надёжный как гранит Первый? Ох, сейчас узнаете. Так вот, вчера утром, выйдя за Алисой, я оставил блокнот в кресле. Первый капитан, пришедший мне на смену, сел в него и наткнулся на книжицу. Может, у него сыграло любопытство, но я уверен — профессиональная привычка, первое, что я услышал, вернувшись после усмирения разбуянившихся зверей, — вкрадчивое и очень вежливое «Могу я с вами поговорить?». Думаю, вы сами догадываетесь о правильном переводе «Могу я с вами поговорить?» на язык гражданских. Я сел рядом, чувствуя приближающийся допрос. Всеволод открыл мой блокнот на одной из страниц, прочитал про себя написанное и выжидающе посмотрел на меня. Я сглотнул, Всеволод, увидев моё замешательство, внезапно прыснул, захлопнул блокнот и задал уже нормальным, не казенным тоном вопрос: — Профессор, эти записи вам для чего? Я ответил про личный характер заметок, а также, осмелев, напомнил о правилах личных границ. Всеволод, пропустив про личные границы мимо ушей, покачал головой и постучал пальцами по обложке книжицы. — Простите, профессор, но поговорить нам всё же надо. Ваши записи они... Носят очень подробный и детальный характер. Вы сами должны понимать... — А вы должны понимать, что я не собираюсь их где-либо публиковать. Всеволод вздохнул, в серых, посветлевших, как мне показалось, глазах мелькнул ироничный огонёк. — Публиковать вы, конечно, не собирались, но вот разбрасываться ими где попало — да. Слова «дневник — личное дело, и где бы он ни лежал, никто не имеет права в него лезть» ощущались абзацем из учебника этикета для малышей, соблюдать который взрослый человек Содружества должен, но не всегда получается. Ноль - один Я промолчал. — Профессор, — в голосе Первого вновь появилась серьезность, свойственная преподавателям, пугающим студентов перед предстоящим экзаменом. — Как бы начать, чтобы вы поняли... Видимо, мой взгляд подействовал на Всеволода отрезвляюще, и он сразу поправился: — Чтобы вы поняли правильно. Ваш экипаж, включая Алису, стал свидетелем, — Первый вновь замялся, подбирая слово, — неординарного инцидента, затрагивающего вопросы безопасности всего Содружества. «Инцидента?» — подумал я про себя и постарался сдержать улыбку. «Инцидент» для произошедшего было слишком мягким, демократичным названием. Иногда я до сих пор ощущаю на пальцах липкую кровь и слабые импульсы чужого сердца. Я начинал понимать, куда клонит Первый, и, признаться, действительно не подумал об этой стороне вопроса. В наше время о таких аспектах ситуации граждане Земли и благополучных планет думать не привыкли. — Вы опасаетесь, что записи могут попасть в чужие руки? Всеволод неопределённо покачал головой. — Нам нельзя исключать любые вероятности. Утечки информации могут привести к разным последствиям. Не всё, что вы увидели, должно было попасться на глаза гражданскому, а уж тем более ребёнку. Первый заметно помрачнел, будто снова услышал лязг отдираемых от стены цепей. — Я не хочу вас обидеть или угрожать вам. Моя задача — обеспечить безопасность, и если для этого придётся навязать сотню страховочных тросов, то так и сделаю. «За всё, что для нас сделал экипаж „Пегаса“», — прочитал я по его глазам. Вслух Первый старался не благодарить, предпочитая действия словам. Даже если его действия с точки зрения нормального человека носили параноидальный характер. С другой стороны, после всего пережитого трудно удивляться. — А ещё есть личная причина, — произнёс Первый, отведя взгляд вниз и выводя пальцем невидимый узор на обложке блокнота. — Я бы не хотел, чтобы некоторые детали касаемо Кима или Третьего где-либо были зафиксированы. Я кивнул. Всеволод разыгрывал сильные карты, и крыть мне их было нечем. Доказывать Первому, что мой личный дневник будет храниться у меня дома среди десятков книг и вероятность привлечения к нему внимания приближается к нулю, было тем же самым, что спорить с Кимом насчёт обучения Алисы обращению с пистолетом. «Гена, дорогой, ну где же твоя педантичность, когда она так нужна?» — мысленно воззвал я к Полоскову, надеясь на появление капитана, способного провести переговоры. Вселенная, словно прочитав мои мысли, явила капитана, но, как и бывает по всем известному закону, не того. Механизм двери, отделявшей нас от остального корабля, едва слышно пшикнул, створка отъехала в сторону, и в проём проснулась лохматая голова Кима. — Сева, можно... Ким взглянул на меня, стушевался и, спустя секунду, обращаясь к Всеволоду, выдал фразу на марсианском диалекте. Полиглотизм в нашем мире — явление нормальное и распространённое, я сам знаю, помимо русского и космолингвы, несколько языков, включая язык системы Стрельца, но марсианский диалект... Колонисты первых волн, словно осознанно игнорируя космолингву, общались на словесной окрошке, нахватавшись друг от друга. Не спрашивайте, как Всеволод понял, что сказал Ким. Капитаны, создавалось впечатление, умели понимать друг друга на уровне большем, чем обычный вербальный. — Ким, не сейчас. Подожди, пожалуйста, скоро освобожусь. Голова Второго капитана исчезла, мы вновь остались вдвоём. — Простите, профессор, — Всеволод ещё пару секунд смотрел на закрывшуюся дверь, будто обдумывая сказанное Кимом. — Вы хотите спросить, что же я хочу... В итоге нашей дискуссии мы пришли к нескольким компромиссным решениям: 1) Я могу продолжить вести записи о происходящем на борту, но при условии, что каждая из них будет проходить через руки Всеволода. Он, в свою очередь, обязуется подходить к вычитке разумно и не перегибать палку, углубляясь в выискивание «глубинного смысла» между строк. 2) Все спорные моменты, написанные ранее, подлежат редакции, часть сведений должна быть удалена или переписана так, чтобы скрыть всю потенциально секретную информацию (интересно, относится ли любовь Всеволода к расстановке кружек где попало к секретной информации?) или смягчена, однако я имею право присутствовать при редакции и подавать апелляции на защиту тех или иных фрагментов. 3) Все зафиксированные моменты проявления личного героизма экипажа «Пегаса» не подлежат изъятию, а должны быть сохранены в обязательном порядке для дальнейшего решения наградной комиссией о присвоении соответствующих наград и форм поощрений. 4) Полная нередактированная копия дневника остаётся в распоряжении СГБ. На деле выглядело так: Кают-компания «Пегаса». Время 19:37 по земному времени МСК (вахта 2). Температура помещения 22,5°С. На журнальном столике — два механических карандаша, чистый блокнот, стирательная резинка, три чашки из-под чая, четвёртая с початым кофе. За столом в кресле с видом опытного редактора устроился Всеволод, закусив кончик карандаша и внимательно вглядываясь в раскрытый оригинал дневника профессора Селезнева И. Напротив сидел профессор Селезнёв И., то есть я, и ждал. Картина напоминала проверку школьного сочинения, только я теперь находился на месте Алисы. Первому процесс доставлял удовольствие. Я не мог точно отследить, какие именно моменты он анализировал, но мог предположить. Глаза выдавали, хоть лицо и оставалось непроницаемым. Больше всех досталось заметкам о посещении Верховцева и произошедшему с момента высадки на планете-два. Попали «под нож» реплики Говоруна — я исправно записывал все звуки и фразы, которые произносила птица. Общительность Говоруна оказалась избирательной. Пугающих звуков он старался не воспроизводить, но как увидел на экране приближающуюся планету-три... — Профессор, — отвлек меня от размышлений Всеволод, развернув ко мне страницу с описанием, — вот это нужно убрать полностью. Я поправил очки и быстро пробежался по строкам. — Не понимаю, без объяснения причины ваши уговоры и ожидание в четыре года... — Выглядят идиотством, — закончил за меня Первый, — я знаю. Считайте, вы ничего не слышали. Ни от меня, ни от Кима, ни от Третьего. — О, и на что же переписать? Снова в духе «нечаянно обнаруженного осколка блюдца в гнезде птицы Крок»? Всеволод сощурил глаза и поджал губы. — Придумайте, профессор, вы же у нас великий литературный талант. Представьте, что пишете детскую сказку, вложите в уста героев пафосные речи. — И уберите всю ругань на космолингве в присутствии детей, недвусмысленные угрозы пиратам и внезапные приступы откровенности. — У Алисы скоро уши от перегрева дымиться начнут, — проворчал Первый, прекрасно понимая, о чем я. — Вы бы тоже за дочерью следили. У вас маленький диверсант растёт. Один — один.— Хорошо, я придумаю, чем заменить. — Я встал и взял пустые кружки. Всеволод забывал, что сами они в посудомоечную машину не прыгают. — Могу идти? Мне нужно закончить статью для журнала. Завтра последний день приёма. Первый небрежно махнул рукой в сторону выхода из кают-компании. — Конечно, когда понадобитесь, вызову. Всеволод, обычный космический инженер проекта «Венера», точнее, человек, успешно выдающий себя за обычного инженера, в знакомой обстановке заметно расслаблялся и с головой выдавал себя манерами. Стоит ли говорить, что некоторые из них изрядно раздражали? Капитан продолжил препарировать мои заметки, а я, перед тем как шагнуть из кают-компании, остановился на секунду и, не оборачиваясь к нему, обронил: — Как думаете, Сева, доктор Верховцев разрешит теперь ознакомиться с дневниками Трех капитанов? Всё же там могут быть интересные сведения о новых животных... Перед тем как я сделал шаг в коридор и быстро задвинул за собой дверь, я успел услышать отчётливое: — Эй! Два-один, капитан.