Глава 1 – Семейка Оленей

             — Сохатый, мне правда жаль              Парень лет восемнадцати смотрел на своего лучшего друга, они стояли по середине разрушенного здания... а на руках кучерявого покоилось бездыханное тело.       

★

      Годриковая Впадина всегда славилась особой, по-настоящему волшебной атмосферой. Здесь каждый уголок дышал теплом и покоем, словно сама земля оберегала этих людей, сплотив их в одну большую, дружную семью. Все здесь знали друг друга по именам, а каждый дом хранил собственную историю, передаваемую из поколения в поколение. Но даже в этой уютной и тесной общине всегда выделялся один дом — аккуратный двухэтажный особняк, выкрашенный в мягкий, тёплый белый цвет. Он стоял чуть в стороне от главной дороги, словно скромно, но уверенно заявляя о себе.              Дворик у дома был образцом заботы и вкуса. От калитки к крыльцу тянулась аккуратная дорожка из светло-серых плит, выложенных с почти ювелирной точностью. По обе стороны этой дорожки цвели гортензии — голубые и белоснежные, перемежаясь, словно в затейливом узоре. Эти цветы не были посажены случайно. Голубая гортензия означала «спокойствие и чистоту», а белая — «уверенность в себе и лёгкость». Так говорили знатоки языка цветов и неисправимые романтики, которых в деревушке было немало.              Именно здесь жила семья Поттеров — добрые, весёлые, немного шумные, но всеми любимые. Здесь росла и поднималась на крыльях детства Элла Поттер — младше своего брата Джеймса всего на год, но энергии в ней было ничуть не меньше. Многие даже говорили, что в ней её было больше — словно весь солнечный свет, что собирался над Впадиной, находил в ней отражение. Люди часто шутили, что Юфимия, мама Эллы, будто собрала на склоне лет всю жизненную силу и вложила её в своих детей, а Флимонт, весело смеясь, подтверждал, ещё и добавляя что их неугомонный нрав — прямая наследственность от матери.              Летом этот дом особенно преображался. В тёплых лучах солнца гортензии пышно распускались, превращая двор в нежный калейдоскоп оттенков, а воздух наполнялся сладким, слегка терпким ароматом, будто сама природа добавляла в него щепотку волшебства. Элла обожала сидеть на деревянных ступеньках крыльца, поджав ноги и положив голову на колени, глядя на узкую дорогу, по которой то и дело проходили или проезжали знакомые Она с удовольствием кивала им, ловила улыбки и приветствия, а иногда просто молча наблюдала — за миром, за покоем, за счастьем, в котором жила.              Внутри дома царил настоящий уют — тот самый, который невозможно подделать. В гостиной мерно потрескивал камин, рассыпая мягкие тени по полу. Воздух был пропитан ароматом ванили и корицы.              Юфимия пекла что-то вкусное, как всегда по вечерам. Где-то на втором этаже что-то уронил Джеймс, за чем последовал смешок и голос Флимонта: «Осторожней, проказник!» — и в этот момент казалось, что само время в этом доме течёт по-особому: медленно, мягко, ласково.              Этот дом был для Эллы не просто местом, где она жила. Он был её миром, её крепостью, её первым заклинанием любви.              Джеймс, её старший брат, был для неё не просто братом — он был её миром. С самых первых шагов, с первых слов, Элла шла за ним, как за путеводной звездой. Он был её лучшим другом, верным напарником и соучастником всех шалостей, от которых взрослые только качали головами. Где был Джеймс — там была Элла. Где звучал его смех — рядом обязательно раздавался и её. Их невозможно было представить по отдельности: как будто они были не просто братом и сестрой, а одной душой на двоих.              С самого детства они устраивали розыгрыши, изобретали собственные игры, исследовали все окрестности Годриковой Впадины — от старых полей до заброшенных амбаров. Вместе они находили «секретные» тропинки, сочиняли легенды и сражались с воображаемыми врагами. Каждый день был новым приключением, а каждая ночь — временем планов на ещё более захватывающий завтрашний день.              Элла восхищалась Джеймсом так, как младшая сестра может восхищаться только старшим братом — безусловно. Он был для неё воплощением храбрости, силы и бесстрашия. Он всегда шёл первым, никогда не боялся и всегда прикрывал её спину. Даже когда их шалости заходили слишком далеко, Джеймс первым принимал удар на себя, уверяя родителей, что идея была только его. Для неё он был героем — не нарисованным, не книжным, а настоящим, живым, рядом каждый день.              А он, в свою очередь, обожал её за ту дерзость и сообразительность, которые в ней горели. Она могла выкрутиться из любой ситуации, придумывала невероятные отговорки и умела так строить планы, что даже взрослым порой приходилось признавать: «Ну, хитро же!». Джеймс часто говорил друзьям, соседким мальчишкам что Элла умнее их вместе взятых. И когда они вдвоём что-то затевали — будь то исследование подвала, где якобы завелся гном, или постройка воздушного змея из старых скатертей Юфимии — всё получалось, потому что они были командой.              Даже сейчас одним из тех ленивых летних дней. Эти детишки искали приключения и на этот раз они решили найти «зарытое сокровище», о котором якобы рассказывал старый мистер Элдридж, живший на краю деревни. Он был немного чудаковат и любил пугать детей историями о древних кладах и спрятанных волшебных артефактах. Разумеется, Джеймс поверил каждому слову. А Элла, как всегда, последовала за ним — с лопаткой, компасом и торжественно украденной у матери банкой с малиновым вареньем «для подкрепления».              — Вот увидишь, — шептал Джеймс, прокладывая путь через заросли за огородом, — он говорил: «где дуб трещит и трава молчит, там земля прячет то, чего ты не ищешь, но найти хочешь». Это, между прочим, почти загадка!              — Или просто сказки, — усмехалась Элла, вытирая пот со лба, — но если мы найдём хотя бы сломанную подкову, это уже будет победа.              Они брели через густую чащу, пока не нашли странный, скрученный от времени дуб, его ветви будто тянулись к небу с мольбой. Под деревом трава действительно была примята, и земля показалась подозрительно рыхлой. Джеймс сразу бросился копать, а Элла устроилась рядом, рисуя в земле палочкой круги.              Через двадцать минут их усилий, точнее Джеймса и моральной поддержки от Эллы, из-под земли с глухим звуком вынырнул старый железный ящик. Не большой, но все же это была их находка.              — Сундук! — Джеймс почти завизжал. — Мы нашли настоящий сундук!              Элла наклонилась, глядя на замок.              — Думаешь, там золото?              — Или проклятие, — с ужасно довольной ухмылкой ответил он.       Когда крышка скрипнула и открылась, внутри они нашли... старые письма, пожелтевшие от времени, мятую колбу и жестяную коробку с надписью: «Мои сокровища. Никто не трогать. Элдридж, 1921».              Наступила тишина. Потом Элла захихикала.              — Так вот оно как, твоё сокровище, Джеймс.              — Неважно! — с гордостью ответил он, вытаскивая письма. — Это теперь наша находка. Мы — первооткрыватели.              Они весь оставшийся день сидели под дубом, разглядывали письма, пытались расшифровать старинный почерк, ведь в этих письмах были такие же веселые истории из детства старика Элдриджа, и делили малиновое варенье ложками прямо из банки. И, хотя в сундуке не было золота, этот день навсегда остался в их памяти как настоящее приключение — с тайнами, смехом и их волшебным, только им двоим понятным миром. Казалось этих двоих не возможно разлучить, но жизнь довольно жестокая штука.              В тот день утро началось особенно рано. Тонкий туман, как лёгкое одеяло, окутал Годрикову Впадину, и только верхушки деревьев просвечивали сквозь него, освещённые первыми лучами солнца. Птицы ещё только начинали просыпаться, щебеча где-то в ветвях. Всё вокруг было тихо и спокойно — как перед началом чего-то большого.              Юфимия Поттер уже была на кухне. В её старом халате с вышитой ромашкой на кармане, с волосами, собранными в небрежный пучок, она наводила порядок, одновременно взбивая сливки для праздничного торта. В воздухе витал запах корицы, ванили и чуть подгоревшего теста. Она тихо напевала себе под нос старую колыбельную, пока Флимонт сидел за столом с газетой в руках и не скрываемым волнением посматривал на окно. Он будто ждал, что вот-вот там появится что-то... или кто-то.              Элла проснулась от мягкого тепла, пробравшегося в комнату сквозь шторы. Потянулась, зевнула и тут же вспомнила — сегодня день рождения Джеймса. Сердце весело стукнуло. Она быстро оделась, натянула свой любимый свитер с вышитым оленем и босиком побежала вниз.              На кухне было особенно уютно. Огонь в камине потрескивал, свечи, будто чувствовали торжественность момента, горели ровно, не мигая.              — Он ещё спит? — спросила Юфимия, не отрываясь от торта.              — Наверное, притворяется, — усмехнулась Элла. — Он с вечера не мог дождаться утра.              Вдруг... за окном раздался резкий и чёткий стук. Один. Потом второй. Будто кто-то настойчиво просился внутрь.              Флимонт усмехнулся, неспешно встал направляясь к окну , но Элла подбежала к окну первой. На подоконник гордо приземлилась огромная сова с тёмно-серыми перьями и жёлтыми глазами, в клюве она держала толстый свёрнутый пергамент. Грудь у неё поднималась и опускалась — она летела долго.              — Это... — прошептала Элла, не отрывая взгляда.              — Письмо, — подтвердил Флимонт, открывая окно и аккуратно беря свиток у совы. Та недовольно ухнула и нахохлилась, но не улетела — ждала вознаграждение.       Юмфимия вытерла руки о фартук, подошла и осторожно провела пальцами по сургучу.              — Хогвартс, — выдохнула она. — Наш мальчик получил письмо.              — Я отнесу, — шепнула Элла и, сжимая письмо в руках, поднялась по лестнице.       Дверь в комнату Джеймса была приоткрыта. Он действительно не спал. Сидел на кровати, с подушкой в объятиях и взглядом, устремлённым в окно. Услышав шаги, резко повернулся. В его глазах была и надежда, и страх.              — Оно пришло, — сказала Элла, протягивая письмо.              Он взял его, словно боялся, что оно исчезнет, если прикоснётся неосторожно. Осторожно разломал сургуч и развернул пергамент. Читал молча, внимательно. А потом поднял глаза на сестру — в них сверкала та самая искра, которая появляется только в моменты настоящего счастья.              — Я еду в Хогвартс, Элла. Я ЕДУ В ХОГВАРТС!              Элла улыбнулась. Тепло. По-настоящему. Внизу зазвучал голос Юфимии, зовущий всех к завтраку. А за окном сова наконец взмыла в небо.

──────── ✧ ────────

             Первый учебный год Джеймса Поттера в Хогвартсе начался словно сказка — с яркого света надежд, магического волнения и ощущением праздника, которое не покидало их дом ещё задолго до 1 сентября. Весь август семья жила в предвкушении. Юфимия с Флимонтом тщательно собирали чемодан сына, гладила мантию, проверяла каждую страницу в его новых учебниках, а Элла, хоть и оставалась дома, была едва ли не более взволнованной, чем сам именинник.              Она провожала Джеймса на вокзал с улыбкой, пряча за ней щемящее чувство, будто что-то привычное и родное ускользает из её повседневной жизни. Но она держалась — ведь это был великий день. Их Джеймс отправлялся в Хогвартс. В настоящую школу волшебства. Они договорились писать друг другу каждую неделю. Он — о школе, она — о доме, о своих успехах и о том, как тоже старается, чтобы быть достойной будущей ученицей Хогвартса. Джеймс обнял её крепко, пообещал не забывать и ушёл на перрон сквозь гудящий пар и толпу будущих магов.              Поначалу всё было так, как она надеялась.              Каждое воскресенье к дому Поттеров прилетала сова. Иногда уставшая, иногда нетерпеливая, но неизменно приносящая письмо от Джеймса. Его строки были полны восторга, описаний волшебных уроков, живых лестниц и упрямых привидений, но больше всего — имён.              Первым в письмах появился Сириус Блэк — весёлый, дерзкий, с блеском в глазах и желанием на каждую шалость отвечать ещё большей. Как писал Джеймс. Затем — Питер Петтигрю, немного робкий, но добрый и верный. Джеймс писал что порой он бывает слишком стеснительным, а порой может сказать что-то совсем ему не подходящее. А потом, уже ближе к Рождеству, имя Римуса Люпина — «умный, но не зануда, и, кажется, тоже любит шоколад».              Элла читала все письма взахлёб. Каждое слово она знала наизусть, хранила их под подушкой, и иногда, когда скука особенно давила на плечи, перечитывала, представляя себя в тех же коридорах, на тех же уроках. Она не завидовала — совсем наоборот. Эти письма были её ниточкой к брату, её мотивацией.              Она старалась изо всех сил — учила школьную программу заранее, пыталась осваивать простые заклинания, которые находила в книгах, списывала рецепты зелий, даже делала записи, как будто у неё уже начались уроки. Всё это ради того, чтобы в следующем году, когда и она получит письмо из Хогвартса, быть наравне с Джеймсом. Чтобы он гордился ею. Чтобы им по-прежнему было весело вместе — обсуждать проказы, планы, учёбу.              Вот так и пролетел целый год — в ожидании писем, в их бережном собирании и трепетном пересчитывании. Элла относилась к каждому письму, словно к драгоценности. Она складывала их в деревянную шкатулку с выжженной на крышке лилией — подарок от матери, — аккуратно перевязывала каждый десяток лентой и нумеровала мелким, аккуратным почерком. Всего за учебный год она насчитала ровно 200 писем.              Джеймс, будучи добросердечным и немного суетным, писал письма каждому из членов семьи отдельно — одно маме, одно папе и одно Элле. Часто содержание у них было почти одинаковым, но всё же он всегда старался вложить что-то особенное в каждое — шутку, теплое слово или рисунок. Элле, как самой внимательной слушательнице его проказ, он иногда присылал и по два письма за неделю. В одном — общие новости и успехи, в другом — подробнейшее описание очередной шалости, словно бы он вёл для неё личный дневник приключений.              Она знала все имена участников, знала, как Сириус подложил слизеринцам фейерверки, как Питер чуть не проглотил светящийся леденец, и как Римус краснел, когда его друзья обсуждали идеи для новых розыгрышей. Она хохотала над этими историями до слёз, и, засыпая, представляла, как однажды тоже будет частью этого безумного веселья.              Но не только совы от Джеймса радовали почтовый ящик семейства Поттеров.              Иногда к дому прилетали другие птицы — более официальные, с сургучными печатями Хогвартса. Эти письма, как правило, начинались одинаково:              «Здравствуйте, уважаемая чета Поттеров. Хочу вам сообщить, что ваш сын Джеймс проявляет отличные способности в учёбе и обладает поразительным магическим потенциалом, но...»              А вот всё, что шло после «но», Элла читала с замиранием сердца — и записывала. Письма от декана Гриффиндора она тоже собирала у себя в комнате, хранила в отдельной коробке, и каждый конверт подписывала от руки. Например:              «№1 — Джеймс и Сириус пошутили над слизеринцами: намазали клеем все стулья в кабинете профессора Слизорнота.»              «№7 — Превратили уборный шкаф в жилище "призрачного барсука".»              «№23 — Нечаянно подожгли шторы в библиотеке, потому что проверяли действие "взрывной пастилки".»              Писем от школы накопилось не меньше, чем от самого Джеймса — 125 штук к концу года. И каждое письмо для Эллы было почти как сказка на ночь — шальная, шумная, полная магии и огоньков шалости.              Когда наконец пришло время увидеть Джеймса, сердце Эллы колотилось как птица в клетке. Юфимия, убирая непослушную прядь с лба дочери, предложила:              — Давай встретим его прямо на станции. Пусть твой сюрприз станет первым, что он увидит.              Элла кивнула. В этот день она проснулась ещё до рассвета и долго выбирала, что надеть. В итоге остановилась на голубом сарафане — том самом, который так гармонировал с её глазами. Волосы Юфимия аккуратно заплела в две тугие косички, а в ладонях девочка сжимала маленькую бархатную коробочку с браслетом. Она делала его весь год: вплетала тонкие серебряные нити, добавляла крошечные бусины, а отец наложил на него простое, но тёплое заклинание — браслет начинал мягко светиться, если брат думал о ней. Элла хотела, чтобы Джеймс никогда не забывал — у него есть сестра, которая ждёт и любит.              Станция 9¾ встречала их гомоном, клубами пара и запахом угля. Повсюду — родители, смех, чемоданы, совы в клетках. Элла вытянула шею, вглядываясь в толпу, и вдруг… увидела.              Джеймс.              Он шагал легко, весело, немного лохматый, но такой родной. Вокруг него — трое мальчиков, сверкающих радостью и юным безрассудством. Они толкались плечами, хохотали, кто-то из них нёс клетку с совой, другой подбрасывал шляпу, и она каждый раз едва не падала кому-нибудь на голову.              — И ты мне как брат! Всегда мечтал о таком! — раздался голос Джеймса. — Но у меня сестрёнка.              Элла остановилась как вкопанная. Эти слова, такие обыденные для шутки, пронзили её словно лезвие. Он сказал это… не ей. А тому мальчику рядом — тёмноволосому с хищной ухмылкой. Джеймс хлопнул его по спине и засмеялся, прижимаясь к нему в прощальном объятии. Сириус Блэк — так его называл Джеймс... она бы его узнала и без описания брата в письмах. Все Блэки похожи друг на друга, и Элла помнит их... но...              Элла не двинулась ни на шаг. В груди будто что-то оборвалось.              Но в следующее мгновение Джеймс увидел её.              — Эл! — выкрикнул он и бросился вперёд, расталкивая друзей. — Маленькая пакостница! Ну иди же сюда!              Он подхватил её на руки, закружил, волосы девочки разлетелись в стороны, сарафан трепетал, а глаза наполнились неожиданными слезами. Но она не заплакала. Просто прижалась к нему крепко-крепко.              — Я так скучал! Ты выросла, совсем чуть-чуть правда! Ты знала, что я первым делом тебя увижу?              Элла молча кивнула и протянула коробочку.              — Это тебе. Я делала его весь год. Папа помог… Он зачарован. Если ты подумаешь обо мне — он загорится.              Джеймс аккуратно взял подарок, раскрыл, и его глаза слегка потеплели, стали мягче.              — Спасибо, Эл… Это правда волшебно.              Затем, словно спохватившись, он повернулся к своим друзьям, которые уже подошли ближе, хотя минутой ранее было готовы разойтись, но видимо остались увидев как друг бежит к кому то.              — Кстати! — сказал он, приобняв Эллу за плечи. — Познакомьтесь — моя младшая сестра, Элла Поттер. Самая умная девчонка на земле. Элла, это мои друзья.              Первым подошёл Сириус Блэк — тот самый, что был "как брат". Он улыбнулся нагло, дерзко, но, как ни странно, совершенно искренне.              — Приятно познакомиться. Он о тебе говорил почти каждый день. Особенно, когда жаловался, как ты круто швыряешь подушки в лоб. Уважуха, малышка.       Элла слегка нахмурилась, но ответила:              — Я не маленькая. И это была учебная проверка, сможет ли Джеймс уворачиваться от апокалипсиса подушек.              Сириус рассмеялся, такой весёлый ребёнок. Не то что...              Вторым шагнул вперёд мальчик с мягкими чертами лица и спокойным взглядом — Римус Люпин. Он вежливо склонил голову и сказал:              — Очень рад, Элла. Ты, наверное, та, кто держал его страхе всё детство?              — Ага, — кивнула она. — А вы — Римус? Который пропустил Рождество?              Тот покраснел, но улыбнулся.              — Были причины. В следующем году обязательно буду с друзьями.              Последним подошёл пухлый мальчик с нервным смешком — Питер Петтигрю.              — Я… эм, привет! — выпалил он. — Мы друзья Джеймса, но ты, кажется, знаешь о нас больше, чем мы о тебе.              — Потому что я читала все письма, — гордо заявила Элла. — И собрала все выговоры от декана. С комментариями.              Смех взорвался мгновенно. Джеймс хлопнул её по плечу, сияя:              — Вот за это я тебя и обожаю.              И в тот момент, среди шума станции, прощальных объятий и солнечных бликов, Элла впервые почувствовала: да, что-то изменилось. Брат стал частью нового мира. Но... точно отдалился.              Даже ужин в тот день, казалось, был посвящён не воссоединению семьи, а одному имени — Сириусу Блэку. Джеймс с горящими глазами, увлечённо и неумолчно рассказывал о своём друге: как тот однажды притворился профессором, чтобы сбежать с урока Зельеварения, ему конечно никто не поверил, как ловко он лезет по деревьям, как сражается в шахматы и как однажды в одиночку обыграл целую команду слизеринцев в подвижной дуэли.              Элла молчала, ковыряя вилкой картофель на тарелке, каждый рассказ отзываясь в груди лёгкой тяжестью.       Она уже слышала всё это — в письмах, по кусочкам. Но видеть, как Джеймс рассказывает это не ей, а родителям, с восторгом в голосе, с этим особым огоньком в глазах — было совсем другим. Это было как наблюдать издалека за кем-то дорогим, чья жизнь больше не включает тебя.              А потом Джеймс сказал:              — Мам, пап, я бы хотел пригласить Сириуса к нам на каникулы. Ну, он ведь... как брат мне. Мама, напишешь письмо его родителям?              Это был тот самый момент, когда сердце Эллы, до того терпеливо терпевшее всё, не выдержало. Она резко отодвинула стул, встала и тихо сказала:              — Спокойной ночи.              Не дожидаясь ответа, она поднялась по лестнице к себе в комнату, закрыв за собой дверь мягким щелчком. Там, в полумраке, девочка села у окна, прижав к груди подушку, и впервые за долгое время позволила себе тихо заплакать.              Разве она не желала ему счастья? Разве она не мечтала, чтобы у Джеймса были друзья, чтобы он смеялся и озорничал? Она искренне этого хотела. Но почему-то его счастье, сотканное из чужих шуток и чужих воспоминаний, вдруг стало похоже на предательство. Как будто в этом новом мире для неё не осталось места.              Сириус приехал. Конечно, приехал. Он был невероятен — уверенный в себе, яркий, дерзкий. Улыбался, легко шутил, знал, когда сказать что-то громкое, а когда — проникновенное. Мгновенно завоевал симпатию Флимонта, покорил Юфимию, стал любимцем в доме. А Джеймс... Джеймс сиял. Смотрел на Сириуса с гордостью, восторгом, как будто нашёл своего двойника, свою вторую половину.              Элла пыталась быть вежливой, пыталась не мешать. Но каждая их шутка, каждая история, в которой её не было, отдаляла её всё дальше. Она стала исчезать — сначала из их разговоров, потом из их планов. Она сама не заметила, как перестала приходить к ужину. Как всё чаще ускользала в сад, с книгой, в которую не могла вчитаться. Или часами сидела в библиотеке, вчитываясь в старые манускрипты, в поисках того, что можно обсудить... хоть с кем-то.              Из энергичной, любопытной девчонки, какой она была, Элла постепенно превратилась в книжного червя. Того самого, над которыми раньше посмеивались вместе с Джеймсом. Того, кого Джеймс не понимал и никогда не замечал.              Она понимала — брат взрослеет. Он рос, у него появлялись друзья, идеи, мечты, не связанные с ней. Но неужели взросление означает забыть о тех, кто был с тобой с самого начала? Неужели в новом мире нельзя было оставить хоть крошечное место для сестры?              И вот она сидела у окна, в темноте, с браслетом в руке, который больше не светился. Потому что он не думал о ней. В этот момент всё внутри неё словно затихло. Не буря, не шторм — а тишина. Пугающая, гулкая, как будто её сердце перестало биться, а душа замерла в ожидании… чего? Чуда? Письма? Взгляда, который больше не был её?              Что-то оборвалось.              Элла встала — резким, неожиданным движением, будто очнувшись. Ноги задрожали, но она не села. В груди горела обида, гнев, боль — всё разом. Она обвела взглядом комнату. Такая милая, такая уютная… и такая вся про него.              На стене — большой постер с летящим Джеймсом на метле, в форме Гриффиндора. Она долго просила его у родителей, когда брат прислал фотографию из школьного любительского матча среди первокурсников. Сама закрепила на стену, с колышущимися от заклинания краями — чтобы он «двигался, как живой». Теперь этот живой кусок памяти казался ей чужим, колючим. Элла подошла, сорвала постер. Бумага громко треснула, как хрустнувшее сердце. Скомкала, не раздумывая, бросила в угол.              Следом — фотография в рамке. Маленький Джеймс держит её на руках у озера, оба смеются, мокрые от брызг. В тот день они свалились в воду, гоняясь за лягушкой, и мать так ругалась. Элла села на кровать, глядя на этот кадр. Внутри защемило. Он ведь был рядом… раньше. Она провела пальцем по стеклу и вдруг со злостью ударила ладонью. Рамка упала, треснув. Стекло не разбилось — но фотография вылетела. Элла подняла её, дрожащими пальцами свернула и убрала в ящик. Не выкинула. Но и не оставила на виду.              Рядом — полка с миниатюрной фигуркой снитча. Подарок Джеймса на один из дней рождения. «Чтобы тренировалась, как настоящий ловец». Она целый год пылинки с неё сдувала. Сейчас — пальцы сжали фигурку, словно змею. Элла стояла так минуту, потом резко швырнула снитч в ящик стола. Она никогда больше не будет играть в квиддич.              На стене — детские рисунки. Один за другим. Их палатка во дворе, склеенная из простыней. Джеймс с волшебной палочкой, а она — в костюме ведьмы. Элла подошла, сорвала, сложила. Один — два — десять. Каждый — память. Каждое — он был рядом. Но теперь это не имеет смысла. Она бросила их в коробку и захлопнула крышку. И не важно что у неё хорошие рисунки... не важно.              На прикроватной тумбочке — книга с подписью «Для моей умной сестрёнки. Ты будешь лучше меня. Дж.» Элла открыла первую страницу, провела рукой по чернилам. Сердце сжалось, но руки сделали своё — аккуратно, беззвучно она положила книгу в шкаф, на самую дальнюю полку. Она никогда не будет лучше Джеймса Поттера.       Только три вещи остались нетронутыми.              Три шкатулки.              Одна — с письмами, которые он писал ей, искренними, тёплыми, полными восторга и заботы. Вторая — с письмами, что он писал родителям, но которые она тайком читала, и в которых всё равно иногда упоминалась — «передай Элле, что её рисунок меня рассмешил», «скажи Элле, что научусь тому заклинанию и её тоже научу». И третья — с письмами от Макгонагалл, где всегда были шалости, шалости, шалости… которые заставляли её улыбаться, потому что она знала: Джеймс не изменился.              Шкатулки она вытерла от пыли, поправила, поставила ровно. Пусть будут. Это его след — настоящий. Тот Джеймс, который любил её. Пусть пока живёт в этих письмах.              Когда всё было закончено, комната стала пустой. Непривычной. Но дышать в ней стало легче. Пространство больше не душило напоминаниями. Только Элла — и её новая тишина.       Она снова села у окна. За которым уже показываются первые лучи солнца.