Глава 19 – Единственное исключение

Джеймс, её старший брат, был для неё не просто братом — он был её миром. С самых первых шагов, с первых слов, Элла шла за ним, как за путеводной звездой. Он был её лучшим другом, верным напарником и соучастником всех шалостей, от которых взрослые только качали головами. Где был Джеймс — там была Элла. Где звучал его смех — рядом обязательно раздавался и её. Их невозможно было представить по отдельности: как будто они были не просто братом и сестрой, а одной душой на двоих.

★

Пятый курс. Самый расцвет для проказ, для безрассудной уверенности, для той громкой и немного безумной юности, когда кажется, что весь Хогвартс существует исключительно ради того, чтобы Джеймс Поттер мог проверить очередную идею на прочность. За лето он вытянулся почти неожиданно даже для самого себя: плечи стали шире, шаг увереннее, движения перестали быть теми резкими мальчишескими рывками, которыми он отличался раньше. Волосы — вечная катастрофа, вечное гнездо, над которым когда-то безуспешно трудился даже чудо-бальзам отца — вдруг начали поддаваться странной маггловской логике. Джеймс просто стал мыть их иначе, аккуратнее, позволяя кудрям ложиться естественными завитками. Где-то в Косом переулке он даже купил маггловский бальзам и гель для душа — понятия не имея, как именно всё это работает, но решив, что ради Лили Эванс можно освоить и более сложные науки. Очки, к сожалению, снять было невозможно: зрение упорно отказывалось исправляться магией. Но если честно, Джеймс всё чаще ловил себя на мысли, что очки даже идут ему. Или, по крайней мере, ему очень хотелось в это верить. Голос за лето окончательно сорвался, стал глубже, неожиданно приятным, настолько, что Эллу временами буквально начинало мутить — особенно когда брат с этим новым бархатным тембром пытался говорить что-нибудь особенно самоуверенное. Но самым главным в Джеймсе Поттере на пятом курсе было вовсе не это. Самым главным была его почти патологическая готовность защищать младшую сестру от всего, что хоть отдалённо напоминало угрозу. — И что ты хотел передать моей сестре? Голос прозвучал спокойно, но в этой спокойности была та самая опасная натянутость, которую однокурсники Поттера уже давно научились распознавать. Джеймс стоял перед когтевранцем — высоким светловолосым парнем — так, что тот фактически оказался прижат к стене коридора. Отступить назад не получалось не только из-за стены. Чуть поодаль, лениво покачиваясь из стороны в сторону, как чёрная тень, стоял Сириус Блэк. Руки в карманах, плечо прислонено к каменной колонне, выражение лица почти скучающее — но именно это спокойствие делало ситуацию ещё более неприятной. С начала учебного месяца подобные сцены начали происходить с пугающей регулярностью. Настолько часто, что Римус Люпин однажды, ради чистого научного интереса, начал их считать. Так же, как когда-то считал отказы Лили Эванс Джеймсу. Впрочем, возможно, он до сих пор продолжал это делать — просто уже по привычке. — Да просто учебник по зельям из личной библиотеки моего факультета. Блондин фыркнул, быстро полез в сумку и вытащил старую, потрёпанную книгу, намереваясь предъявить доказательство своей полной невиновности. Вчера Джеймс одного беднягу уже «припугнул». Ну… «припугнул» — мягко сказано. У бедняги теперь красовался весьма внушительный синяк под глазом. С тех пор большая часть парней начала обходить младшую Поттер стороной, предпочитая не проверять на себе границы братской любви Джеймса. Где-то глубоко в подземельях этим особенно тихо наслаждался один слизеринец. — И всё? Джеймс недоверчиво взял протянутую книгу. Пальцы быстро перелистнули несколько страниц, взгляд внимательно осмотрел обложку, корешок, внутренние поля — будто он ожидал обнаружить там скрытое признание в любви или хотя бы подозрительную записку. Но нет. Просто книга. Поттер нахмурился, но всё же вернул её владельцу. — Да боже, я не настолько тупой, чтобы лезть к твоей сестре. – Когтевранец фыркнул и, не удержавшись, бросил быстрый взгляд за плечо. В ту же секунду встретился глазами с Сириусом Блэком, но парень слишком быстро вернул фокус обратно на Джеймса. — Тем более там рядом ошивается… её окружение парней прекрасно выполняет роль отпугивателя. Блэк оттолкнулся от колонны, сделал пару лёгких шагов вперёд и оказался рядом с когтевранцем так быстро, будто просто скользнул по полу. Похлопав парня по плечу, Сипиус развернулся, ухватил Джеймса за мантию и потащил его дальше по коридору, подальше от растерянного когтевранца, который так и остался стоять у стены, сжимая книгу и пытаясь осознать, как именно ему удалось выйти из этой встречи живым. — Сохатый, — лениво протянул Сириус, когда они отошли достаточно далеко, — ты когда-нибудь задумывался, что если продолжишь в таком темпе, то к Рождеству в Хогвартсе не останется ни одного парня, который решится хотя бы посмотреть в сторону твоей сестры? Джеймс фыркнул, поправляя очки и всё ещё недовольно морща лоб. — Отлично. Значит, всё идёт по плану. Нет, честно — Джеймс Поттер слишком сильно начал опекать малышку Эллу. Настолько сильно, что даже Сириус Блэк, человек, которого в принципе мало что смущало в этом мире, лишний раз боялся вслух заметить, какой красивой она растёт. И это при том, что девушки в целом не особенно привлекали Сириуса. Просто он пока не говорил об этом лучшему другу. И, если уж совсем честно, вряд ли когда-нибудь скажет. Джеймс и без того стал невыносимым. Коридор медленно наполнялся гулом голосов — ученики спешили на занятия, лестницы лениво скрипели, меняя направление, портреты на стенах негромко переговаривались между собой. И именно посреди этого обычного, шумного школьного движения Джеймс вдруг резко остановился. — Бродяга. Он медленно повернулся к Сириусу. Медленно, почти театрально. На лице появилась улыбка — широкая, слишком довольная, настолько подозрительная, что любой здравомыслящий человек мгновенно насторожился бы. — А давай твоего брата кастрируем, — предложил он, уверенный что друг его поддержит — Подумаешь, подружка у Эллы появится. Сириус застыл. Потом на его лице появилась почти такая же улыбка — дружелюбная, лёгкая, но в глазах блеснуло что-то опасно знакомое. Он похлопал Джеймса по плечу. — Пошёл нахер, Джеймс Флимонт Поттер. Просто пошёл нахер. — Ладно, без разрешения справлюсь. Джеймс фыркнул и снова двинулся вперёд, направляясь к движущимся лестницам. Шаги звучали уверенно, но в голосе всё ещё оставалось раздражение, которое явно копилось уже не первый день. — Просто из всего её окружения меня больше всего смущает Регулус. Барти, — продолжил Джеймс, загибая пальцы, — скорее своему отражению отдастся, чем посмотрит на Эллу не как на сестру. Я в этом убедился летом. Он взмахнул рукой, будто отметая эту проблему как решённую. — Эван Розье? Спит и видит только Пандору. Об этом говорит половина Хогвартса. – Ещё один жест. – Рабастан? Та же история, что и с Краучем. Своё отражение любит больше любой девушки. Теперь он остановился на секунду, нахмурился и выдохнул. — И один Регулус. Имя прозвучало почти как ругательство. — Он целиком и полностью ненавидит меня, тебя, маглов и, кажется, вообще всё живое… — Джеймс резко повернул голову к Сириусу. — …и при этом души не чает в Элле. Сириус молчал понимая куда клонит Поттер. — На минуточку, МОЯ сестра. ТВОЯ подруга. И любительница маглов.– Он раздражённо взмахнул рукой. – Каким только образом ОНА — ходячий ужас его самых страшных кошмаров — может быть ему настолько важна? Сириус тихо фыркнул. Кажется Сохатый правда начал шевелить мозгами. — Ну… не сказал бы, что мы с Эллой друзья, — лениво заметил он. Сириус на секунду задумался, наблюдая за тем, как друг раздражённо шагает рядом. Если честно, Джеймс в своих подозрениях двигался в довольно… правильном направлении. Но разрушать возможное счастье младшего брата Сириусу совершенно не хотелось. Поэтому он выбрал куда более безопасную стратегию. — Мой брат, если что, не по девочкам –Он сказал это абсолютно спокойно — А вот ты как раз таки в его вкусе. Тишина. Джеймс остановился так резко, будто врезался в невидимую стену. Сначала он побледнел. Потом медленно покачал головой. Лицо на секунду приобрело странный желтоватый оттенок, затем почти комично посинело, словно он действительно только что выпил какое-то крайне неудачное зелье. Через пару секунд цвет лица наконец вернулся к нормальному. Джеймс моргнул. — Ужасная шутка. — А я и не просил представлять это в мельчайших подробностях. Сириус рассмеялся — громко, свободно, почти вызывающе, как смеются люди, привыкшие превращать в шутку даже то, что другим казалось бы неудобным или опасным. Джеймс фыркнул в ответ, и уже собирался продолжить разговор, отшутиться... но смех Блэка оборвался резко и неожиданно. Прямо перед ними из соседнего коридора вышли двое слизеринцев — Регулус Блэк и Нотт. Сириус заметил брата мгновенно, быстрее, чем успел осознать, что делает. Он всегда замечал Регулуса, даже если потом упрямо убеждал себя, что ему всё равно. Новая компания младшего брата раздражала его с самого начала: слишком правильные фамилии, слишком холодные лица, слишком знакомая атмосфера чистокровного превосходства, от которой Сириус когда-то бежал так яростно, что даже спустя годы иногда чувствовал её тяжёлое дыхание у себя за спиной. Но хуже всего было другое — неприятное, колючее ощущение, которое он старательно загонял куда-то глубоко внутрь. Именно он сам толкнул Регулуса в сторону этих людей. Резкими словами, громкими скандалами, упрямым отказом быть рядом, когда младший брат ещё пытался этого добиться. — О, Блэк, ты-то мне и нуж… Джеймс уже шагнул им навстречу с привычной добродушной улыбкой. Поттер любил поддевать Регулуса, любил спорить с ним, провоцировать, доводить разговор до абсурда и потом смеяться над этим так, будто вся сцена была заранее продуманной шуткой. Но в тот момент, когда Регулус поднял взгляд, что-то изменилось. Серые глаза блеснули холодно и резко, словно тонкое лезвие ножа на секунду поймало свет. Джеймс внезапно замолчал, не договорив фразу. На долю секунды ему показалось — совершенно нелепо и без всякой причины — будто кто-то провёл ножом прямо по горлу. Никакой боли не было, ничего не произошло, но неприятное ощущение осталось, заставив Поттера чуть нахмуриться. Регулус не остановился. Он просто прошёл мимо, уверенно, не ускоряя шаг и не замедляя его. Даже брата он не задел плечом, как делал раньше на младших курсах, будто специально напоминая о своём присутствии. Сейчас между ними остался только холодный воздух коридора и тихий звук шагов по каменному полу. Регулус молчал, и именно это молчание вдруг показалось Сириусу самым громким из всего, что происходило. Раньше младший Блэк никогда его не игнорировал. Он отвечал колкостью, бросал резкие слова, смотрел с обидой, иногда просто оказывался рядом, будто случайно, но в каждом таком жесте всегда было одно и то же упрямое сообщение — я здесь, посмотри на меня. Сириус тогда не смотрел. Не хотел, не мог, не собирался уступать ни в чём. Раньше молчание Регулуса было громким. Почти отчаянным. Сейчас оно было пустым. Нотт перед поворотом слегка повернул голову. Его взгляд скользнул по Сириусу внимательно и почти лениво, а на губах появилась короткая усмешка — он явно наслаждается происходящим. Через секунду оба слизеринца свернули в другой коридор и исчезли за углом. Сириус машинально перевёл взгляд на ближайшее окно. В стекле отражалась собственная фигура — растрёпанные волосы, тёмная мантия, чуть напряжённая линия плеч. Отражение казалось странно чужим, будто смотрел на него кто-то другой. В этом лице можно было разглядеть растерянность, можно было увидеть раздражение, можно было даже назвать это злостью, но какое слово подходило точнее, Сириус так и не смог решить. — Ужас, как он испортился. Конечно, он мне не особо нравился, но раньше хотя бы кивал в знак приветствия. Что с ним стало за лето? Голос Джеймса прозвучал слишком громко после этой короткой тишины. Поттер помотал головой, будто отгоняя неприятную мысль, поправил очки и развернулся, продолжая идти к движущимся лестницам. Для Джеймса всё выглядело довольно просто: если Регулус по-прежнему общается с Эллой, значит ничего серьёзного не произошло. Сириус всё ещё стоял на месте, пока Джеймс уходил вперёд и продолжал говорить, всё громче и громче, увлечённо размахивая руками и рассказывая о какой-то новой идее розыгрыша, которая казалась ему гениальной. Странно было то, что Сириус впервые за долгое время почти не слушал друга. — …и вот так выходит, что мы делаем идеальный розыгрыш, согласен, Бродяга? Джеймс остановился только теперь, наконец заметив отсутствие ответа. Он обернулся и увидел, что Сириус всё ещё стоит посреди коридора, неподвижно глядя туда, где несколько секунд назад исчез Регулус. Поттер нахмурился, явно не понимая, что именно происходит. — Бродяга, ты идёшь? Сириус моргнул, будто очнулся от какой-то тяжёлой, неприятной мысли. Он провёл рукой по волосам, быстро выдохнул и шагнул вперёд, догоняя Джеймса. — Да, да… я иду. Он почти сразу оказался рядом, но ощущение странной пустоты никуда не делось... Над ними, почти у самого потолка, внезапно пронёсся Пивз. Полтергейст летел с привычной хаотичной лёгкостью, размахивая руками, как сумасшедшая птица, и хохотал так громко, что звук эхом разлетался по всему коридору. За ним тянулся тонкий след зелёных капель, будто кто-то неосторожно пролил краску прямо в воздухе. Пивз вертелся в полёте, подпрыгивал, кувыркался и распевал какую-то совершенно бессмысленную рифму про зелёный цвет, перья и «маленькую львицу», которую он, кажется, собирался «украсить как следует». Несколько учеников у стен раздражённо пригнулись, кто-то поспешно прикрыл голову учебниками, а кто-то лишь устало закатил глаза, потому что выходки полтергейста уже давно перестали кого-либо по-настоящему удивлять. Сириус проводил его взглядом, слегка прищурившись. Мысль появилась почти автоматически, настолько привычной она уже стала за последние годы. Пивз опять собирается доставать Эллу. У полтергейста было странное, почти навязчивое хобби — каждый учебный год устраивать одно и то же представление. Встречать Эллу где-нибудь в коридоре с ведром ярко-зелёной краски и охапкой перьев, словно это был какой-то личный ритуал открытия нового сезона школьных проказ. Сириус даже не помнил, с чего всё началось. Возможно, с какой-нибудь случайной фразы, возможно, с неудачной шутки, а может, Пивзу просто однажды стало скучно, и он решил, что младшая Поттер отлично подходит на роль постоянной жертвы. И как же Сириус был прав. — ПИВЗ, Я ТЕБЯ ЗАДУШУ ДО СМЕРТИ! Голос Поттер вспыхнул под высокими сводами первого этажа, отразился от каменных стен и, кажется, даже заставил несколько портретов возмущённо повернуть головы. Она стояла прямо посреди разлившейся зелёной краски, густой и липкой, которая медленно стекала с её мантии, цеплялась за ткань, впитывалась в складки и оставляла на полу неровные лужи. Краска тянулась за каждым её движением, словно не желая отпускать, а перья, запутавшиеся в волосах, торчали в разные стороны, придавая происходящему окончательно абсурдный вид. Вокруг уже собралась толпа — второкурсники смеялись в открытую, не утруждая себя сдержанностью, какой-то когтевранец прикрывал рот ладонью, а первокурсники смотрели с тем самым смешанным выражением восторга и ужаса, которое бывает только у тех, кто впервые становится свидетелем настоящей школьной катастрофы. И всё это — как по расписанию. Элла знала. Конечно знала, что он снова её подкараулит. Пивз никогда не упускал шанс превратить её появление в спектакль, и этот месяц не стал исключением. Именно поэтому она уже заранее начала носить вещи, которые не жалко будет выбросить — старые мантии, потёртые рубашки, всё, что не заставит сердце болезненно сжаться при очередном зелёном «сюрпризе». — Констатация очевидного. Он, к сожалению, уже мёртв. Барти стоял рядом так спокойно, будто происходящее его искренне забавляло, но нисколько не удивляло. Он стряхнул с плеча каплю краски, затем снял с головы перо, задумчиво покрутил его между пальцами и, не меняя выражения лица, переложил на макушку Эллы, аккуратно водрузив его поверх уже существующего хаоса. — Убью ещё раз. Насмерть. Элла тяжело вздохнула — устало, давно смирившись с неизбежным. Она достала палочку и быстрым, отточенным движением направила её на себя. Заклинание сработало почти мгновенно: большая часть краски исчезла, будто её никогда не существовало, волосы вернули свой каштановый оттенок, ткань мантии очистилась, и только несколько упрямых пятен остались напоминанием о случившемся. Небольшие искажения заклинания тоже никуда не делись — лёгкие разводы, неровные края, но Элла лишь скользнула по ним взглядом. Всё равно на выброс. — Я всё расскажу дяде Флимонту! Барти вдохнул так глубоко, будто собирался произнести нечто исключительно драматичное, затем запрокинул голову и рассмеялся. — Знаешь, я теперь тоже стал по утрам получать от него письма.– Он чуть прищурился, явно наслаждаясь собственной новостью. – Мы обсуждаем разработку нового зелья. Для того чтобы любая лысина заросла. — Ну хоть кто-то с папой говорит про зелья. Джеймс его не особо слушает. А я дома, как ты заметил, больше рисую. Элла тряхнула головой, избавляясь от последнего пера, и только потом заметила первокурсников, стоящих чуть в стороне. Они хихикали, переглядывались, не скрывая своего веселья. Годы шли, а она всё так же оставалась удобной мишенью. Удивительная, почти пугающая стабильность. И ведь казалось — четвёртый курс, пора бы уже чему-то измениться. Барти проследил за её взглядом, затем лениво достал палочку и едва заметно взмахнул ею. Его улыбка стала чуть шире , а мантии первокурсников вывернулись наизнанку. В один момент ткань словно решила жить своей жизнью: подкладка оказалась снаружи, рукава перепутались, капюшоны исчезли, а сами дети замерли в растерянности, не сразу понимая, что именно произошло. Смех оборвался так же резко, как и начался. — Забываю спросить… а почему ты тут не рисуешь? Никогда за тобой этого не замечал. Или не помню. — А зачем мне тут рисовать? Мелкие наброски делаю, и хватает. Художница у нас Пандора. А я так… любитель. Элла хмыкнула и поправила ремешок сумки, позволяя словам раствориться в общем шуме коридора. С начала четвёртого курса их «маленькая» компания перестала быть такой, какой была раньше. Больше не было тех случайных встреч в коридорах, где разговоры затягивались на часы, не было постоянных сборов в библиотеке, где каждый занимался своим делом, но при этом никто не чувствовал себя одиноким. Эван почти полностью ушёл в учёбу. Желание закончить Хогвартс досрочно стало для него не просто целью, а необходимостью, и вместе с этим на его плечи легла ответственность за семью. По его словам, некоторые доверенные родственники помогали, но даже с их поддержкой времени у него становилось всё меньше. Пандора и Элеонора с головой погрузились в алхимию — тонкую, требовательную дисциплину, где малейшая ошибка могла разрушить результат. Они говорили о формулах, свойствах, редких ингредиентах, и в их голосах звучало то особое увлечение, которое не оставляет места ничему другому. Элла не потерялась среди всего этого. Она продолжала сидеть рядом, слушать, иногда помогать, иногда просто присутствовать, сохраняя ту тонкую нить, которая всё ещё связывала их вместе. Регулус… С ним всё стало тише. Он по-прежнему был рядом, занимал своё привычное место, но его присутствие изменилось. Слова стали редкими, короткими, почти отстранёнными. Он больше слушал, чем говорил, и даже шутки Барти, которые раньше вызывали у него хотя бы лёгкую усмешку, теперь проходили мимо, будто не находя отклика. Рабастан, наоборот, остался прежним. Если не считать того, что стал ещё ближе — почти навязчиво тактильным, особенно в те моменты, когда рядом оказывался Джеймс. Лёгкие касания, привычные жесты, которые со стороны могли показаться случайными, но были слишком частыми, чтобы оставаться незамеченными. Джеймса это откровенно бесило, раздражение вспыхивало в нём мгновенно, резко, почти предсказуемо. Но Элла знала. Знала, на кого именно смотрит Рабастан. И дело было вовсе не в ней. Доркас… С Доркас всё было иначе. Совсем иначе. Рабастан словно случайно оказывался рядом в нужный момент. Словно невзначай приносил вещи, которые оказывались именно теми, что ей нужны. Мог протянуть букет её любимых цветов с небрежным: «Я приносил Элле, но что-то не нашёл, держи», и Доркас принимала, прекрасно зная, что Элла эти цветы терпеть не может. Она не спорила. Не уточняла. Не разоблачала. Просто брала. И в этом «просто» скрывалось куда больше, чем можно было сказать вслух. Их странные, недосказанные отношения начались ещё на третьем курсе, когда Доркас однажды шандарахнула его своей сумкой так, что он едва удержался на ногах. Хотя, возможно, всё началось гораздо раньше. — Эллаа! Оклик раздался резко, почти отчаянно, но опоздал ровно на мгновение. Элла, полностью погружённая в собственные мысли, сделала ещё один шаг вперёд и с глухим, неприятно звучащим ударом врезалась лбом в каменную стену. Хогвартс встретил её как всегда — холодно, твёрдо и без малейшего намёка на сочувствие. Она на секунду замерла, словно не сразу осознав, что именно произошло, а затем резко отпрянула назад, прижимая ладонь ко лбу. В глазах вспыхнули искры, мир чуть качнулся, а где-то позади послышался тихий смешок кого-то из проходящих мимо учеников. Барти тяжело вздохнул, прикрывая лицо рукой, как человек, который наблюдает уже далеко не первую подобную сцену и даже не пытается её предотвратить. — Ты о чём таком задумалась, что даже стену перед собой не видишь. В его голосе не было ни удивления, ни раздражения — только сухая констатация факта. Элла поморщилась, медленно потерла лоб, словно надеясь, что это каким-то образом уменьшит неприятное жжение, и только после этого подняла на него взгляд. — Думаю, когда ты уже признаешься, что тебе нравится Элеонора. Слова прозвучали спокойно, почти лениво, брошенные без особого намерения задеть, она даже не сразу посмотрела на его реакцию, словно была уверена, что ничего особенного не произойдёт. И в этом была её ошибка. Потому что Барти замер. Не просто замолчал — именно замер, как будто кто-то резко оборвал внутри него все привычные реакции. Плечи едва заметно напряглись, взгляд на мгновение потерял чёткость, а пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. Тишина, которая повисла между ними, длилась всего секунду, но оказалась слишком плотной. И именно в эту секунду… — Кто кому нравится? Голос прозвучал сверху, мягко, с лёгким интересом, но достаточно громко, чтобы разбить эту тишину. Элеонора Розье спускалась по лестнице, которая находилась прямо за стеной. Свет из окон падал на её волосы, делая светло-пепельные пряди почти серебристыми. За лето она стала ещё красивее — не в резком, бросающемся в глаза смысле, а в том спокойном, почти опасном совершенстве, которое заставляет людей невольно задерживать взгляд. Черты лица стали мягче, но при этом чётче, а выражение — спокойным и уверенным. Неудивительно, что слухи о вейлах ходили всё настойчивее. «Мисс совершенство». Барти когда-то сказал это с насмешкой, но теперь это звучало почти как факт. — Я Пивзу. Представляешь? Элла мгновенно подхватила разговор, словно ничего не произошло, словно не было этой странной паузы и замершего Барти. — Опять облил меня зелёной краской и сверху добавил перьев. Что это, если не ежегодное признание в любви? – она развела руками, демонстрируя последствия, хотя большая часть краски уже исчезла. – Хотя с фантазией у моего кавалера всё плохо. Из года в год одно и то же. Элеонора рассмеялась — тихо, так мягко, и взгляд её сразу нашёл перья, застрявшие в волосах Эллы. Она протянула руку, будто собираясь убрать одно из них, но остановилась на полпути, просто улыбнувшись. А Барти… Барти стоял неподвижно. Слишком неподвижно. — Боже, Эли, ты такая милая, когда злишься. Так и хочется тебя затискать. Элеонора спустилась с последней ступеньки и оказалась рядом, её присутствие ощущалось почти физически — не навязчиво, но отчётливо. — У вас в Розье это семейное, да? Быть няньками для Эллы. Барти наконец-то откашлялся, словно возвращая себе голос, и сделал небольшой шаг назад. Движение вышло чуть резче, чем нужно, как будто расстояние вдруг стало необходимостью. — Если прошлая жизнь существует, я уверена, что она была кем-то из Розье. Иначе другого объяснения, почему нас тянет к Элле, нет. Элеонора говорила легко, почти шутливо, но в её словах звучала та спокойная уверенность, которая не требует подтверждений. Элла покачала головой, но затем тихо хихикнула, наблюдая за тем, как напряжённо стоит Барти. Это было слишком заметно, чтобы не вызвать улыбку. — Барти, ты чего отошёл? Элеонора склонила голову, внимательно разглядывая его лицо, словно пыталась разгадать загадку, которая оказалась прямо перед ней. — Надеюсь, не от моей ослепительной красоты? В её голосе не было ни капли самодовольства — только лёгкая насмешка, в последнее время она любила так издеваться над Краучем. — Что? – Барти моргнул, будто только что вернулся в реальность.– А… нет. Я просто… вспомнил, что мне нужно в библиотеку. — В воскресенье утром? Элла приподняла бровь, скептически глядя на него, и снова потерла лоб, где уже начинала проявляться лёгкая краснота. — У меня зачёт по зельям! Ответ прозвучал слишком резко, почти как защита, и в следующую секунду Барти развернулся. Он ушёл быстро, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, его снова заставят остаться. Мантия чуть зацепилась за ногу, он едва не споткнулся, но даже не замедлил шаг. Элеонора проводила его взглядом, чуть прищурившись, пыталась понять, что именно сейчас произошло. В этом уходе было слишком много неловкости, слишком много поспешности. Она медленно перевела взгляд на Эллу. — Странный он какой-то в последнее время. Ты не находишь? В голосе звучало не осуждение, а искреннее любопытство. Элла усмехнулась, вытаскивая из волос очередное перо и вертя его между пальцами, наблюдая, как оно ловит свет. — Нахожу. – она на секунду задумалась, затем чуть прищурилась, словно взвешивая слова. – Но у каждого свои тараканы. – перо медленно прокрутилось между её пальцами, а взгляд на мгновение скользнул в сторону, куда исчез Барти –У Барти — целый террариум. Она уже почти произнесла следующую фразу — мысль тянулась, складывалась, требовала выхода, — но так и осталась неоформленной, потому что в тот же миг из-за угла вылетел Рабастан. Это появление нельзя было назвать иначе: он двигался с той стремительной, неуправляемой энергией, словно опаздывал на пожар, который, вероятнее всего, сам же и устроил. Мантия взметнулась за спиной, шаги сбились в торопливый ритм, а в глазах горело живое, почти мальчишеское возбуждение, не знавшее ни сомнений, ни осторожности. Элла чуть отступила, приподняв бровь, и в голове почти машинально пронеслась усталая мысль о том, что этот день подозрительно богат на внезапные появления. Кто дальше — Дамблдор в розовой мантии? От этой картинки её передёрнуло бы сильнее, чем от удара о стену, и только понимание, что это пока остаётся фантазией, удерживало от искреннего раздражения, хотя с директором Хогвартса даже в этом нельзя было быть до конца уверенной. — Элла! — Рабастан оказался рядом так быстро, и сияющая, открытая улыбка мгновенно стёрла любую возможность сердиться на его появление. — Держи! — он сунул ей в руку небольшой свёрток и, не давая времени ни на вопрос, ни на реакцию, легко чмокнул в щёку, словно это было чем-то привычным и естественным.. — Что это? — Элла моргнула, всё ещё не до конца понимая происходящее, и развернула бумагу, внутри которой оказался новый блокнот для набросков и набор угольных карандашей. Бумага была плотной, приятной на ощупь, переплёт аккуратный, карандаши тяжёлые, явно качественные — такие не берут случайно, такие выбирают в Косом переулке, зная, за что платят. На мгновение её пальцы задержались на обложке чуть дольше, чем требовалось, и в этом коротком жесте мелькнуло что-то почти незаметное, неуловимое. — Ты же говорила, что старый почти закончился, — Рабастан пожал плечами, будто ничего особенного не произошло, будто это не стоило ни усилий, ни внимания. — А эти лучше, чем маггловские. Мне Доркас посоветовала. Кстати, ты не видела её? Имя прозвучало легко, почти небрежно, но взгляд, который он тут же отвёл, выдал его быстрее любых слов. Элла подняла на него глаза, чуть прищурившись, позволяя себе короткую паузу, в которой уже начинал проступать знакомый оттенок насмешки. — Не видела. А что, соскучился? — Я? — он поперхнулся воздухом так резко, будто вопрос оказался чем-то материальным. — С чего бы? Просто… мы договаривались встретиться у Большого зала. Перед завтраком. А её нет. Слова сыпались быстрее, чем он успевал их обдумывать, и чем дальше он говорил, тем менее убедительно это звучало. Элеонора, до этого наблюдавшая молча, мягко улыбнулась, чуть наклоняя голову, и в этой улыбке было слишком много понимания, чтобы оставить ему хоть какой-то шанс. — Перед завтраком? Вы теперь и завтракаете вместе? — Мы всегда завтракаем вместе! Всей компанией! — Рабастан вспыхнул мгновенно, до корней волос, и эта поспешная защита только усилила общее впечатление. — Элла, скажи ей! — Что сказать? — Элла повернулась к нему с безупречно невинным выражением лица, которое в её исполнении всегда звучало опаснее любой прямой насмешки. — Что ты каждый раз смотришь на дверь, когда Доркас задерживается? Или что ты приносишь ей те цветы, которые, по твоим словам, предназначались мне, хотя прекрасно знаешь, что я их терпеть не могу? — Я… это… — он беспомощно открывал и закрывал рот, окончательно теряя способность связно мыслить, и именно в такие моменты становилось особенно ясно, что рядом с ними он позволяет себе быть настоящим — неловким, смешным, живым. — Басти, — Элла мягко коснулась его плеча, и в этом прикосновении не осталось ни колкости, ни поддразнивания, только спокойная, почти тёплая серьёзность, — мы всё видим. Кроме неё, видимо. Может, пора уже просто сказать? — Сказать что? — звонкий голос раздался со стороны лестницы, и все трое одновременно обернулись. Доркас стояла на ступенях, растрёпанная, запыхавшаяся, сжимая книгу по трансфигурации так, будто только что выбежала с занятия, и в этом появлении было что-то до смешного своевременное. Элла на секунду прикрыла глаза, мысленно признавая, что если следующим действительно появится Дамблдор в розовой мантии, она уже не сможет считать это совпадением. — Я опоздала? — выпалила Доркас, спускаясь ниже и быстро переводя взгляд с одного лица на другое, но упрямо не задерживаясь на Рабастане. — Профессор Морган задержала после отработки. Басти, ты не злишься? — Я? — Рабастан мгновенно выпрямился, будто предыдущий разговор никогда не существовал. — Нет, конечно! Я просто волновался. То есть… мы все волновались! Он запнулся на последних словах, но было уже поздно что-либо исправлять. Доркас улыбнулась, и Элла сразу узнала эту улыбку — мягче, тише, предназначенную не для всех, а для одного человека, стоящего прямо перед ней. — Пойдёмте завтракать, — сказала Доркас, подходя ближе и беря Рабастана под руку с такой естественностью, будто это было чем-то привычным, не требующим ни объяснений, ни разрешений. — Я ужасно голодная. Рабастан даже не попытался возразить, просто пошёл рядом, мгновенно подстраиваясь под её шаг, под её ритм, под её присутствие. Элла переглянулась с Элеонорой, и этого короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы обменяться целым разговором без слов. — Они когда-нибудь разберутся в своих чувствах? — тихо спросила Элеонора, чуть наклоняясь ближе. Элла хмыкнула, наблюдая за тем, как впереди Доркас уже что-то оживлённо объясняет, размахивая книгой, а Рабастан слушает с такой сосредоточенностью, будто каждое слово имеет значение. — Если повезёт — к выпускному, — она чуть склонила голову, позволяя усмешке мелькнуть на губах. — А если нет — то на собственной свадьбе, когда кто-нибудь наконец спросит, любят ли они друг друга. Элеонора тихо рассмеялась, и этот смех мягко растворился в утреннем шуме коридора. Они пошли следом, не торопясь, позволяя расстоянию между ними и парочкой впереди сохраняться ровно таким, чтобы наблюдать, не вмешиваясь, и в этом было что-то до странного уютное. Впереди Доркас и Рабастан уже спорили о каком-то трансфигурационном парадоксе, перебивая друг друга, не замечая ничего вокруг, и именно в этой слепоте к очевидному скрывалось то самое чувство, которое они упорно отказывались назвать вслух. У входа в Большой зал Элла невольно замедлила шаг, позволяя остальным пройти вперёд, словно ей требовалась эта короткая пауза, чтобы собраться с мыслями или хотя бы просто выдохнуть. Внутри уже кипела привычная утренняя жизнь: за длинными столами шумели студенты, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил, не дожидаясь аргументов, над головами лениво кружили совы с утренней почтой, сбрасывая конверты и свёртки прямо в руки адресатам. Всё это было знакомо, почти родное, но сегодня в этом шуме ощущалось что-то слишком плотное, будто день с самого начала решил быть насыщенным больше обычного. В углу слизеринского стола, как и всегда, сидел Регулус. Он читал письмо. И улыбался. Не той ровной, почти отточенной улыбкой, которую он позволял себе на людях, не той холодной насмешкой, которой обменивался с Барти, а совсем другой — тихой, едва заметной, с лёгкой тенью грусти, словно строки на пергаменте отзывались чем-то личным, чем-то, что не предназначалось для чужих глаз. — Идёшь? — Элеонора мягко коснулась её локтя, возвращая в реальность. — Иду, — коротко кивнула Элла и шагнула в зал. Гриффиндорский стол встретил привычным шумом, смехом, лёгкой неразберихой, в которой каждый каким-то образом находил своё место. Там всегда было громче, теплее, живее — и сегодня это ощущалось особенно резко. Элла машинально махнула рукой Доркас, которая уже устроилась рядом с Рабастаном, явно не собираясь менять компанию, и на секунду задумалась, стоит ли присоединиться. Не сейчас. Слишком много взглядов, особенно после утреннего «зелёного» происшествия. Да и без Барти и Эвана сидеть там означало оставаться без привычного щита от однокурсников и старших — тех, кто всегда находил повод для колкостей. — Элли! Голос Джеймса прозвучал громко, как всегда, и он тут же вскочил со своего места, задев Питера так, что тот неловко дёрнулся и пролил сок на мантию. — Мы уже виделись, Джеймс. Элла остановилась рядом, скептически глядя на брата, а затем перевела взгляд на Сириуса, который, к её удивлению, сидел тихо, почти неподвижно. Это выглядело настолько непривычно, что на секунду даже насторожило. За все годы она, кажется, ни разу не видела его таким спокойным. Впрочем, разбираться в этом сейчас не хотелось. — И что? Может, я соскучился по своей дорогой сестре. Джеймс сказал это легко и шутливо, но уже в следующую секунду его внимание ускользнуло. Элла быстро проследила за его взглядом. В Большой зал вошла Лили Эванс. Она двигалась невесомо, как весенний ветер, который не замечаешь, пока он не коснётся кожи. Рыжие волосы мягко ловили свет, а на губах появилась улыбка — тихая, немного смущённая. И направлена эта улыбка была… К Джеймсу. Элла моргнула. Нет, этого не может быть. Она, наверное, просто неправильно поняла, неправильно увидела, перепутала выражение лица, угол взгляда — что угодно, только не это. Лили Эванс не улыбается Джеймсу Поттеру. Это противоречит всем законам их мира, всем воспоминаниям за прошлый год, когда Джеймс буквально изнывал от её отказов. Но Лили подошла ближе. И реальность не изменилась. — Книга, которую ты принёс, Джеймс, правда была полезной. Профессор Слизнорт даже похвалил за такую точность в работе с зельями. Спасибо. Голос её звучал спокойно, искренне, без тени раздражения или привычного холодного отстранения. Элла окончательно перестала понимать происходящее. Джеймс кивнул — сдержанно, спокойно?? Без прежнего напора, без попытки превратить разговор во что-то большее. — Рад, что смог помочь. И всё. Ни приглашения в Хогсмид. Ни глупых шуток. Ни настойчивых попыток продолжить разговор. Элла медленно перевела взгляд с Лили на брата, пытаясь уловить хоть какой-то подвох, но его не было. Это действительно был Джеймс. Её старший брат. Тот самый, который ещё совсем недавно мог часами говорить о Лили, раздражаться, переживать, снова пытаться и снова получать отказ. Элла чуть покачала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя это ощущение нереальности.С неё на сегодня определённо хватит чудес.

☆

Коридоры подземелий всегда оставались одинаковыми — сырыми, тяжёлыми, словно сами стены впитывали в себя чужие страхи и тайны, не отдавая обратно ни капли тепла, которым могли похвастаться высокие своды Большого зала. Здесь воздух казался гуще, звуки — тише, а свет — чужеродным, будто он проникал сюда по ошибке и не задерживался надолго. Но сейчас Регулусу было безразлично всё это: ни холод камня под ногами, ни тени, тянущиеся вдоль стен, ни ощущение замкнутого пространства не могли отвлечь его от цели, которая вела его вперёд с упрямой, болезненной сосредоточенностью, что появилась в нём ещё летом. Тайный проход скрывался там же, где и всегда, и всё же каждый раз его нахождение вызывало странное ощущение — будто замок сам решал, пускать или нет. Регулус слегка надавил на нужный кирпич, и стена откликнулась почти сразу, глухо содрогнувшись, словно пробуждаясь от долгого сна. Камень сдвинулся, открывая узкий проход, в котором не было ни одной картины — лишь выцветшие, истёртые временем гобелены, давно потерявшие свои цвета и смысл. В этом месте не было жизни, и, пожалуй, ни одна картина не захотела бы провести вечность в подобной тишине. Именно поэтому здесь никто никогда не знал, чем на самом деле живёт Слизерин за пределами уроков и факультетских столов. Зелёный свет, слабый и тусклый, тянулся вдоль коридора, ложась на стены неровными пятнами, и от этого света по коже невольно пробегал холодок. Регулус не остановился, не замедлил шаг, даже не позволил себе задуматься о том, куда именно он идёт и что его там ждёт. Он не собирался возвращаться к мыслям о правильности или неправильности происходящего. Выбор был сделан ещё летом, и теперь он лишь шёл по той дороге, которую выбрал сам. Жребий был брошен, и отступать означало признать слабость, на которую он не имел права. Голоса стали слышны задолго до того, как он увидел помещение, в котором они собрались — глухие, приглушённые, словно сами стены пытались удержать их внутри. Через несколько минут проход вывел его в комнату без окон, тесную и замкнутую, с двумя дополнительными выходами, один из которых, как он знал, вёл в Запретный лес, а другой — обратно в замок, скрываясь за очередным поворотом коридоров. Основной же путь оставался тем, через который он вошёл, и именно им чаще всего пользовались те, кто знал о существовании этого места. Лица, собравшиеся здесь, были знакомы и в то же время чужды — Северус Снейп, старше его на несколько курсов, с тем самым холодным, цепким взглядом, в котором всегда чувствовалась не просто любовь к зельям, а почти болезненная одержимость всем, что выходило за пределы дозволенного. Рядом — Нотт, Эйвери, Кэрроу, каждый со своей тенью за спиной, каждый с той самой готовностью, которая не требовала слов. Но того, кто позвал их сюда, всё ещё не было, и это ожидание висело в воздухе плотнее любой угрозы. — Блэк! Ты сегодня особенно тихий, неужто Крауч наложил заклятие молчания? Нотт усмехнулся, бросая слова с той лёгкостью, за которой скрывалось желание спровоцировать, проверить, вытащить хоть какую-то реакцию. Регулус лишь фыркнул, закатывая глаза и не удостаивая его полноценного ответа, пропуская колкость мимо себя, как делал это уже не в первый раз. — Или были другие важные дела. Голос Северуса прозвучал иначе — тише, но острее, и брезгливый взгляд, скользнувший по Регулусу, сказал куда больше, чем сами слова. Он отвернулся почти сразу, будто не счёл нужным продолжать, но намёк был слишком прозрачным, чтобы его можно было не заметить. Регулус сжал пальцы в кулак, ощущая, как внутри поднимается короткая, резкая волна раздражения, потому что он прекрасно понимал, о чём именно шла речь. И, возможно, он бы ответил, возможно, даже ударил, если бы ему дали хотя бы секунду. — Что же ты так, Сев, друг мой, будь проще. Голос раздался прямо за спиной, мягкий и одновременно властный, и холодные руки легли на плечи Регулуса, сжимая их ровно настолько, чтобы напомнить о присутствии, но не настолько, чтобы это выглядело как открытая угроза. — Ты же знаешь правило: никто… никто не трогает и не обсуждает мою принцессу. Северус тихо цокнул языком, явно не разделяя этого отношения, но спорить не стал. Приказ был отдан, и, как бы ему ни было неприятно, он подчинялся, потому что иерархия в этой комнате не оставляла пространства для сомнений. Регулус не обернулся, не сделал ни единого лишнего движения, потому что знал, кому принадлежит этот голос, и этого знания было более чем достаточно. — Итак, сегодня мы собрались, чтобы обсудить приказ Лорда. Пальцы на его плечах сжались чуть сильнее, и в этом жесте было больше, чем просто внимание — это было напоминание о том, где он находится и частью чего становится. — На этих выходных пройдёт турнир по квиддичу. Наша задача — создать переполох и достать из библиотеки нужный артефакт. Слова повисли в воздухе, и тишина, последовавшая за ними, была тяжёлой, напряжённой, словно каждый из присутствующих уже мысленно примерял на себя свою роль. — Так как матч между Слизерином и Гриффиндором, было решено, что ещё один наш друг из кошек устроит внутренний конфликт факультета, — продолжил Северус, поворачиваясь к Регулусу и на мгновение задерживая на нём взгляд, после чего перевёл его на Эйвери. — А ваша задача — как можно дольше играть и, если потребуется, кого-то покалечить. Эйвери усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли сомнения, лишь привычная готовность сделать то, что от него ожидают. Для него это действительно было просто — он уже играл, уже бил, уже знал, как именно можно сбить противника с метлы так, чтобы это выглядело случайностью. Вопрос был лишь в силе, а силу, как известно, никто никогда не уточняет заранее. Регулус молчал, чувствуя, как на него ложится эта роль — ловец, от которого зависит исход игры, от которого зависит, сколько времени у них будет, и, возможно, что-то большее. Первое задание, и уже ясно, что он не в центре, не главный, не тот, кто ведёт, а тот, от кого зависит, насколько гладко всё пройдёт. — И запомните, — голос за его спиной стал тише, почти шёпотом, от которого холод пробежал вдоль позвоночника, — если ослушаетесь, одним Круцио не обойтись. Руки с плеч Регулуса исчезли так же внезапно, как и появились, оставляя после себя неприятное ощущение чужого давления, будто следы всё ещё впивались в кожу. Но тишина продержалась лишь мгновение. Тот, кто стоял за его спиной, шагнул вперёд, и вместе с этим изменилось всё — воздух в комнате будто стал плотнее, тяжелее, словно сам замок замер в ожидании. Одно резкое движение — и Кэрроу оказался в его руках, схваченный за ворот мантии так легко, будто не весил ничего. — Скажи мне, — тихо, почти лениво прозвучал голос, — что ты не сделал. — Я… я… — слова застревали в горле, ломались, — я не взял документы из кабинета профе— Удар оборвал его на полуслове. Глухой, тяжёлый звук, от которого даже каменные стены будто отозвались. Кэрроу отлетел назад, ударился о пол, но не успел даже вдохнуть, как следующий удар обрушился на него сверху. Потом ещё один. И ещё. — У тебя было одно задание. Каждое слово сопровождалось движением, точным, выверенным, без лишней спешки. Удар в голову. В живот. В спину. Не ярость — контроль. От этого становилось только хуже. Кровь проступила быстро, тёмная, густая, смешиваясь с пылью на каменном полу. Кэрроу попытался отползти, но его остановили — нога, тяжело вдавленная в бедро, не давая даже пошевелиться. — И ты с ним не справился. Ещё один удар, уже в ноги, так, чтобы выбить остатки сил. Кэрроу закашлялся, захлебнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме боли. Он поднял взгляд. На мгновение — на Регулуса. В этом взгляде не было гордости, не было злости. Только страх и жалкая, почти детская надежда. — Рабастан… я… я подвёл, но… Давление усилилось. Нога сильнее вжалась в тело, вырывая из него крик. — Говори. — Я почти всё сделал… правда… но там появилась она… Пауза. Короткая. Опасная. — Кто? Кэрроу дернулся, будто сам вопрос причинил боль сильнее, чем удары. — М… Медоуз… она… она пригрозила, что расскажет Дамблдору… а ты сказал не трогать её, и я… — Круцио. Слово прозвучало спокойно. Слишком спокойно. Тело Кэрроу выгнулось, словно его сломали изнутри. Крик разорвал тишину, резкий, нечеловеческий, и на этот раз в нём не осталось ничего, кроме боли. Он не пытался говорить, не пытался оправдываться — просто кричал, пока голос не начал срываться. Рабастан смотрел на него без эмоций. Без интереса. Как на испорченную вещь. — Ничтожество. Заклинание оборвалось так же резко, как и началось. Кэрроу рухнул обратно, подёргиваясь, не в силах даже перевернуться. Рабастан убрал ногу, словно отталкивая от себя грязь, и медленно оглядел остальных. Взгляд был холодным, цепким, и каждый в этой комнате почувствовал его на себе. — Запомните, — голос звучал тише, но от этого только опаснее, — так будет с каждым, кто заставит меня выглядеть глупо перед Лордом. Пауза. Его взгляд остановился на Регулусе. — Блэк. Тебя это касается больше всех. Регулус лишь усмехнулся. Слабо, почти лениво, но в этой усмешке не было веселья. Он знал. Знал слишком хорошо, с кем имеет дело. Днём — аккуратные жесты, спокойный голос, почти безупречная вежливость. Ночью — это. Холодная, выверенная жестокость, в которой не было места сомнениям. И всё же это было не самое страшное. Самое страшное было в том, что где-то среди них был ещё один. Предатель в Гриффиндоре. Мысль об этом вспыхнула резко, болезненно, и Регулус сжал челюсть, подавляя всё остальное. Если с Эллой что-то случится… Он не закончил мысль. Не позволил себе. Собрание закончилось так же внезапно, как и началось. Рабастан просто перешагнул через Кэрроу, даже не взглянув вниз, и исчез в проходе, ведущем к лесу. Остальные зашевелились только после этого, будто до последнего не решались даже вдохнуть. — Идиот, — тихо бросил Нотт, сплюнув рядом с телом. — Знал же, что нельзя трогать Медоуз. — Он и не трогал, — вполголоса ответил Эйвери, косясь на тёмный проход. — Просто не справился. Снейп молча поправил мантию и направился к выходу. Проходя мимо Регулуса, он на секунду замедлился. — Передай своей Поттер, — прошипел он едва слышно, — что сегодня она в безопасности. Он ушёл, не дожидаясь реакции. Комната опустела быстро. Остался только Кэрроу — сломанный, сжавшийся на холодном камне, и Регулус, который смотрел на него без выражения. — Блэк… — прохрипел Кэрроу, едва поднимая голову. — Помоги… Тишина повисла тяжёлой, давящей. Регулус медленно достал палочку. — Энервейт. Заклинание прошло по телу Кэрроу резким толчком. Тот дёрнулся, закашлялся, но взгляд стал осмысленнее. — Встать сможешь? — Д… да… — Тогда вставай и уходи, пока он не решил, что этого мало. Он не стал ждать. Просто вышел, оставляя за спиной тихие, рваные попытки подняться. Кэрроу что-то пробормотал, но Регулус уже поднимался по проходу и вовсе его не слышал.