В плену похоти

Не могу сосредоточиться. С десятой, уже, кажется, попытки пытаюсь начертить одну-единственную линию — и не выходит. Рука дрожит, как у неопытного студента, а я ведь архитектор, в конце концов. Но всё тщетно. Мысли, как назло, не дают покоя — все о нём. О человеке, что сидит напротив, спокойно перелистывая страницы книги и попивая чай с тем самым бесстыдным спокойствием, которое меня же и сводит с ума. Не подозревая, не догадываясь даже, что в одной с ним комнате я, жалкий, обессиленный желанием, уже плыву — и линия снова уходит куда-то не туда. «Сосредоточься! Клиент ждёт! Соберись!» — повторяю я, словно мантру, в голосе отчаяние и злость вперемешку. Но всё напрасно. Глаза снова ищут его — Аль-Хайтама. Он сидит так безмятежно, облокотившись на спинку кресла. Правая нога перекинута на левую, движение отточено, почти изящно. Длинные пальцы переворачивают страницу — и мне хочется, чтобы этими же пальцами он коснулся меня. Холодными. Длинными. Неторопливыми. Пусть проведёт ими по моей щеке, по шее... по обнажённой спине... вниз, всё ниже... до самого... — чёрт. А лицо? Ах, если бы ты знал. Эти строгие черты, этот холодный взгляд, который никогда не задерживается на мне так долго, как я на тебе. Аккуратный нос. И губы. Чуть пухлые, но не вульгарные. Хочу их. Эти губы. Поцеловать. Сейчас. Его темно-серая, однотонная, ничем не примечательная футболка облегает его мышцы, так плотно, что мне становится дурно. Я хочу сорвать с него эту ткань. Целовать его. Везде. Сначала — шея. Я провожу языком от ее изгиба до самого уха, оставляя теплую влажную дорожку. Затем опускаюсь к ключицам, задерживаясь на них, целуя, почти нежно, как будто прикасаясь к запретному. Ниже — к груди, к соскам: обвожу один языком, слегка втягиваю губами, а другой — тереблю пальцами, легко сдавливая, дразня, следя за тем, как его тело отзывается. Он чуть выгибается навстречу, затаивает дыхание, пальцы судорожно сжимаются в ткань, закусывая губу, будто он сдерживает стон. Я смотрю ему в лицо, прямо в глаза, и медленно опускаюсь ниже, ближе к животу… — Прекращай на меня пялиться. Его спокойный, без лишней интонации, голос прервал мои мысли и я только замечаю, что все это время смотрел на него. Но... Прекратить пялиться? Как? Скажи, как прекратить, когда ты сидишь здесь, рядом, и от одного твоего вздоха меня трясёт? Когда ты своим существованием мешаешь мне мыслить, работать, быть собой! И даже не посмотрел на меня. Ни разу не поднял глаза. Почему ты не смотришь на меня? Посмотри. Прошу. Я сейчас встану, сниму с себя одежду, предстану перед тобой, и тогда ты уж точно забудешь про свою книгу. Ты посмотришь — и не сможешь отвести взгляда. — Я думаю. Не отвлекай. Думаю. Ах, если бы ты знал, о чём я думаю. О том, как ты прижимаешь меня к столу, на котором сейчас разбросаны чертежи и карандаши. Сметаешь всё это — к чёрту труд — и укладываешь меня прямо на гладкую поверхность. Целуешь, жадно, яростно. Доводишь до исступления, до стонов, до дрожи в голосе. Я шепчу твоё имя. Я умоляю не останавливаться. Я шепчу тебе, что мне хорошо — так хорошо, как не было никогда. Вдруг я чувствую внизу... Глухое, тягучее, не дающее покоя. Оно наполняет меня изнутри, разливается теплом, поднимается от паха к груди, к лицу — я чувствую, как оно жжёт. Я прикусываю губу, стараясь не выдать себя. Стыдно. Черт, как же стыдно. Собираю вещи торопливо, но с деланным спокойствием — боюсь, что он заметит что-то. Что-то не то. Захожу в свою комнату и тут же — щёлк — запираю дверь. Скидываю всё на маленький, вечно неудобный стол, за которым никогда нет места ни для рук, ни для мыслей. Я лег на кровать. Горячее, натянутое напряжение между ног давит, пульсирует, требует. Снова. Опять. Каждый раз, стоит мне только представить тебя — и вот оно. Когда ты в мыслях, когда ты рядом, когда ты просто... существуешь. Невыносимое, мучительное возбуждение. Я чувствую себя ничтожным. Грешным. Униженным собственным телом. Моё вожделение — вот мой позор. Как я докатился до этого? До того, чтобы тайком, запершись в комнате, пока ты всего в нескольких метрах, пока твой голос всё ещё может донестись через стены... чтобы тихо, почти с мольбой, позволять шептать твоё имя, прикасаясь к себе. Я провожу ладонью по паху. Сквозь ткань — твёрдость, напряжение. Пальцы сжимаются, слегка нажимают. Тело откликается — судорожно, алчно. Я медленно освобождаю себя от лишнего. Касаюсь. Горячий, пульсирующий. Отзывается на каждое движение. Я веду рукой — мягко, будто ты сам коснулся. Будто это твои пальцы, не мои. Я закрываю глаза. Представляю. Ты нависаешь надо мной. Горячее дыхание у самого уха. Губы. Ты целуешь меня — сначала губы, потом шею. Оставляешь след. След на коже — и в душе. Ниже. Ниже. Всё ближе к месту, где пульсирует ожидание. И вот ты уже касаешься. Я глажу себя, воображая твой язык, твои губы. Как ты делаешь это медленно, чувственно, будто пытаешься не только доставить удовольствие, но и покарать. За мою слабость. За страсть. Но этого мало. Мало. Я опускаю руку ниже. Прикосновение осторожное, едва ощутимое. Пробую один палец. Глубоко вздыхаю. Чувство странное, интимное до ужаса. Стыд и удовольствие идут рука об руку. Второй. Там, внутри, я нахожу точку — ту самую. От неё волны разлетаются по телу, как ток. Спазмы. Всё дрожит. Я зажмуриваюсь. Я весь — пульс, жар, вина. И ты — перед глазами. Всегда ты. Я сдерживаю стоны, кусаю губу до боли. Нельзя, чтобы он услышал. Он — за стеной, слишком близко. А я — весь в этом жаре, в этом безумии, в этом движении руки, от которого внутренности сжимаются, словно в преддверии падения. Всё тело откликается, как натянутая струна. Каждый сантиметр кожи — обострён, чувствителен, будто её обнажили. Пальцы скользят — влажно, жадно, будто это не я, а кто-то другой делает это, мучает меня. Так хорошо. Так унизительно хорошо. — Аль-Хайтам... — шепчу я. Имя срывается с губ, словно мольба. И в тот момент, тело выгибается, дыхание срывается. Мышцы сокращаются, пронзает дрожь — по ногам, по животу, до самых пальцев. В одно мгновение, как вспышка, как судорога, как взрыв, что начинается внутри и вырывается наружу. Ноги дрожат, сжимаются. Голова запрокидывается, но я не позволяю себе громкие стоны. Только дыхание — прерывистое, рваное, будто вырванное из лёгких. Оргазм приходит тяжёлой, удушающей волной. Глубокий. Цельный. Он прокатывается через всё тело. Пульс разрывает уши. Сила этого ощущения такая, что мне кажется, что я на мгновение умираю. И в этой смерти — сладость. А потом... Пустота. Я чувствую, как спадает напряжение. Рука безвольно падает. Тело дрожит, сжимается в клубок. Я тяжело дышу, глядя в темноту. Всё закончилось. И началось другое. Стыд. Он приходит всегда. Тихо, но беспощадно. Я чувствую, как он расползается по телу липкой виной. Мне мерзко. Неловко. Стыдно. Как я мог? Снова? Здесь, в этом доме, в этой комнате — о нём, о нём... о человеке, с которым я даже не говорю по душам, которого едва выношу в быту, но которого так хочу. Не люблю. Нет. Я не люблю его. Это — не про чувства. Это про похоть. Про грех. Про то, как низко я пал. Я корю себя. За эти образы. За то, как я представляю его тело. За то, как жажду встать перед ним на колени, как втайне желаю, чтобы он положил руку мне на затылок и позволил... доставить удовольствие. Я хочу касаться его. Всюду. Без остановки. Хочу, чтобы он знал, что я хочу его. Не как человека. Не как личность. А как объект. Как тело. Как воплощение желания. Но я не скажу. Никогда. Ни слова. Он не должен знать. Это будет моим крестом, моей мукой. Моей тихой, грязной правдой.