\\\

      Отношения в отряде — хрупкий механизм, обманчиво простой на вид: одна малейшая неосторожность в словах или действиях может привести к неисправности, нарушив царящую до этого слаженность. Детали могут треснуть, а шестерни — заскрипеть.       И сохранять нейтралитет — все равно что пытаться усидеть на двух стульях. Рано или поздно упадешь.       Вот и Лэйн словно ходит по лезвию ножа: старается балансировать, но бестолку. Все равно расшибется, пытаясь зацепиться то за Яна, то за Дмитрия. И ни с одним поговорить свободно не представляется возможным — один посматривает жутко из-за угла, аж мурашки щекочут позвонки, другой — применяет полномочия с единственным разумным оправданием «мы здесь не прохлаждаемся, Лэйн, а работаем». Ну-ну.       А как работать, в такой-то атмосфере?       Каждый пытается перетянуть Лэйн на себя, как чертово одеяло: хотят согреться ее вниманием, не имея ни малейшего представления, что «одеяло» Лэйн давно прохудилось, местами в сетчатых заплатках, и функцию обогрева давно потеряло вместе с остатками былых человеческих чувств. Тяжело.       Единственное чувство, на которое она сейчас способна — горячее раздражение, хлещущее, словно кипяток из-под крана. Раздражение, которое доходит до высшей точки кипения.       И один, и другой — помеха на пути Лэйн, которую непременно нужно устранить. Цена операции слишком велика — на кону книга Апокалипсиса. Уничтожение человечества в конце концов. Вся жизнь Лэйн будет потрачена впустую, если их инфантильность помешает отряду.       И начальству не пожалуешься, нет — начальство только насквозь осуждающим взглядом пробуравит с едва читаемым немым упреком: «это не твое дело, Лэйн». Будто она и есть корень всех проблем. Гнилое яблоко раздора.       Под ребра закрадывается горечь, саднит и неприятно впивается ногтями в хрупкие кости. Лэйн ощущает себя не частью отряда, а лишь чужеродным элементом, заброшенным в вакуум.       Неужели так сложно с ней считаться?       С таким «начальством» и отродья покажутся душками. С ними хотя бы общий язык найти проще, чем с генералом.       Им можно приказать, заставить невербально подчиниться. Генералу — нельзя.       С генералом вообще многое запрещается. Один косой взгляд в его сторону — и уже жди выговора за «неуважение к высшему командованию».       С приходом Яна в отряд Лэйн так вообще чувствует себя живой мишенью: затылок вечно обжигает ледяной прицел взгляда Дмитрия, которое, словно дуло, готово выстрелить в любой момент. А она знает не понаслышке — стрелок он меткий.       Ян может показательно коснуться ее во время разговора, как бы нечаянно подцепить выбившуюся из прически прядь, задерживая пальцы на волосах непозволительно долго. И Лэйн уже не понимает: фальшь это или его эгоистичное желание обладать? Думает ли он в этот момент о том, как позлить генерала, или о том, на каких местах по-особенному хотят задержаться на ней его пальцы?       Это, откровенно говоря, заебывает Лэйн. Слишком много мыслей лезут в голову одна за другой, то и дело расталкивая друг друга. Думать не хочется от слова совсем. Вот бы вскрыть их черепушки, достать оттуда каждую мысль и детально, под увеличительным стеклом, ее рассмотреть.       Надоело.       До такой степени, что рождается глупая, прилипшая, словно жвачка к волосам, идея. ***       Лэйн уверенно дефилирует по деревянным прогнившим доскам их нового пристанища. Коридор, погруженный в полумрак, лишь изредка прорезается конвульсивными вспышками лампочек. Окна панорамные, а значит свет тут — гость нежелательный. Отродья в последнее время стали слишком глазастые: любой, даже приглушенный, свет может стать для них триггерным сигналом.       Лэйн знает куда идет — новый кабинет генерала находится в глубине дома, в самом его потаенном уголке. Даже их он выбирает под стать себе — скрытные и неприступные. Ноги сотрешь, пока доберешься.       Она проскальзывает внутрь, да так бесшумно и тихо, что генерал замечает ее только в тот момент, когда Лэйн прокашливается с характерным «скрипучим» звуком, раздирающим горло. Словно несмазанный ржавый болт. Гробовая тишина маленького кабинета разбивается об этот звук, нарушает порядок, возведенный генералом.       Внутри этот кабинет такой же, как Дмитрий — идеально собранный, вышколенный, до такой степени вылизанный, что даже при желании не представишь его в полном хаосе. Нет ничего лишнего, ненужного, цепляющего взгляд. На темном столе аккуратной башней выстроены документы, неподалеку лежит прямоугольник карты, некоторые места которого отмечены всякими красными кружочками и закорючками. Видимо, полным ходом разрабатывается их следующий маршрут. Вплоть до обходных путей, до деталей. На удивление, потрепанное жалюзи умудряется выполнять свою функцию исправно — свет в кабинет еле-еле просачивается, расчерчивая лунным сиянием лицо генерала в бледную полоску. Лэйн тут же хочется впитать этот свет в себя, даже если он только внешний.       Кажется, внутри него — непроглядная чернота. И тем не менее, это не делает Дмитрия хуже, а, скорее, наоборот: все больше подталкивает Лэйн к этой пропасти.       Она переводит взгляд на генерала, фигура которого теряется, тонет в складках черного кожаного кресла. Она на секунду ловит себя на мысли, что даже слегка завидует креслу — оно ведь может беспечно обхватывать спину генерала, чувствовать каждый неровный изгиб, буквально кожа к коже. Лэйн же так — нельзя. Обидно.       Черная рубашка, в которую он, как ей кажется, буквально втискивался, расходится по швам с каждым легким движением рук. Перекаты мышц под кожей натягивают ткань до треска. Наверняка результат усердных тренировок. К такому шикарному телу, к сожалению, шикарный характер в комплекте не шел — две параллельные прямые.       Тень, густеющая к подбородку, выглядит, как песок, втертый в кожу — и чувствуется, скорее всего, также. Потрись она об его щеку, непременно бы порезалась.       Лэйн нужно собраться сейчас, пока ее не затянуло круговоротом предположений о текстуре тела своего начальника. Собственный животный интерес ее пугает.       До этого размышляющий о чем-то своем Дмитрий выныривает из глубин собственных мыслей, тяжело вскидывает прикрученную винтиками к шее голову и наконец, удостаивает Лэйн взглядом. Прицеливается. — Лэйн? Что-то хотела? — скупой вопрос повисает в тишине: даже сама Лэйн, засмотревшись на профиль генерала, на секунду забывает, зачем пришла. Она не успевает даже вздохнуть и наполнить легкие свежим глотком кислорода, только-только успевает открыть рот. Дмитрий, как назло, продолжает. — Если это срочно, излагай по существу. Не трать время.       А, впрочем, ничего нового.       Лэйн бы давно обиделась на отсутствие какой-либо заинтересованности с его стороны, если бы только была на это способна — а так, эмоций у нее не больше, чем у фарфоровой куклы с навечно застывшей гримасой на лице. Все те же глаза, обжигающие своим холодом; лицо, которое никогда не покроется нежным румянцем, оставаясь лишь бледной маской; пропорциональные размеры носа и губ, дополняющие образ мертвой, искусственной красоты. Все в ней кричит о пугающей неестественности. Лэйн — подделка, лишь подобие человека. Неудивительно, что все еще не особо ей доверяют. — Хорошо, я буду краткой, генерал, — она вытягивается, закручивая руки за спину. — С появлением Яна эффективность отряда катастрофически снизилась. И, позвольте сказать прямо, всему виной ваши постоянные разборки. Для всех в отряде очевидно, что вас связывает нечто, что вы предпочитаете скрывать.       Глаза генерала сужаются до тонких прорезей — ответ Лэйн застает его врасплох. Его тяжелые брови оседают вниз, еще больше скатываясь на глаза. — Кажется, мы уже затрагивали этот вопрос. — И каждый раз вы намеренно уходили от ответа. Помню.       Дмитрий вздыхает и, Лэйн почти физически ощущает перетягивание воздуха из ее легких в его. На выдохе он будто собирает себя по частям, с трудом сдерживает раздражение за броней лица.       Молчание бьет по вискам. Лэйн хочется сбежать, лишь бы не быть разобранной по кусочкам под его пристальным, изучающим взглядом. — В любом коллективе бывают споры, Лэйн. Я стараюсь держать ситуацию под контролем. А что касается моих личных отношений… — его кулаки с узловатыми венами, проступающими сквозь загрубевшую кожу, рефлекторно сжимаются и разжимаются. — Они не имеют ничего общего с делом. И больше эту тему не поднимать. Все понятно? — Вы намеренно ставите под угрозу всю операцию? Ваше ребячество действительно стоит того? — Лэйн. — Генерал, настоятельно прошу вас урегулировать разногласия с Яном. — Я не собираюсь больше это обсуждать. — Работать в таких условиях становится все сложнее. — Отставить!       Дмитрий звонко отрезает дальнейшую цепочку разговора. Лэйн слишком беспечна: вот так вот, приказывать собственному начальству — нужно иметь либо стальные нервы, либо совершенно отсутствующее чувство самосохранения. А может, и то, и другое, помноженное на безумный азарт: узнать, что будет, если довести всегда собранного генерала, хотелось до дрожи.       Воздуха в кабинете практически нет — Лэйн всасывает все до последней капли в попытке унять мандраж. И с чего, интересно, она такая взвинченная?       Стук в дверь костяшками пальцев заставляет обратить на себя все их внимание — видимо, спор прорвался сквозь стены и расстояния, достигнув даже самой отдаленной от кабинета генерала комнаты. Комнаты Яна. — Продолжайте в том же духе, и Отродья вскоре присоединятся к вашей… оживленной беседе.       Дмитрий закатывает глаза до белизны роговицы. — Тебя здесь только не хватало. — Знаю. Я тоже скучал, генерал.       Ей не нужно было видеть его, чтобы узнать — этот голос и подковыристые шутки были ей так же хорошо знакомы, как собственное отражение. Она даже может диагностировать его состояние, как опытный врач, основываясь лишь на тональности голоса и градусе сарказма, безошибочно определяя количество выпитого кофе и качество его сна. На губах Лэйн мелькает легкая, неожиданно теплая улыбка.       Парень проходит, выравнивается в одну линию с Лэйн перед столом генерала — оба выглядят, как два провинившихся кота, которые успели где-то нашкодить. — Не мое дело, по какому поводу был спор и расспрашивать я, соответственно, тоже не стану. Я тут по другой причине, — ему приходится чуть склонить голову, чтоб его взгляд засек криптографа. — Доклад подождет или вы уже закончили?       Не дав Лэйн высказаться, Дмитрий сплевывает четкое: — Закончили.       Однако Лэйн на это реагировать не спешит: все мысли, до этого царящие в черепной коробке, резко меняют свой маршрут, сосредотачиваясь теперь только на силуэте, вырисовывающемуся вблизи. Словно все остальное разом померкло и утратило значение.       Все шейные позвонки и мышцы разом напрягаются, вытягиваются, лишь бы детальнее рассмотреть лицо цвета слоновой кости — обескровленный лист белой бумаги. В отличие, от генерала, Яну не нужна ночная подсветка из решетчатых жалюзи: его бледность искрится таким ярким светом, что даже луна кажется тусклой. Он сияет собственной, потусторонней красотой.       Контраст поражает Лэйн до чертиков даже сейчас: на бледной глади лица — две черные, манящие точки глаз, словно кляксы чернил на белоснежной бумаге. И, хотя, кляксы в работах Лэйн не очень любит — профессиональный криптограф, как никак, — эти две отчего-то западают в остатках не затонувшей вместе с базой «Сибирь» памяти.       Ян улыбается. И эта потянувшая за собой шрам улыбка, предназначается исключительно для Лэйн. Дмитрий, казалось, и вовсе не входит в поле его зрения.       Теперь в этом кабинете становится на пару глаз, рук, ног и ушей больше. И одним воздухом, которого им и так с генералом на двоих было мало, соответственно, делиться теперь тоже приходится. Расходы на троих.       Ян наконец поворачивается к Дмитрию. — Я лично провел полную разведку местности вокруг нашего скромного особняка. Могу доложить, что следов Отродий в указанном радиусе не обнаружено. Будут еще приказы на сегодня, генерал?       Капилляры в глазах Дмитрия будто взрываются, зрачок становится до того мутным, будто зрение совсем пропало от перегрузки. Лэйн ни черта не понимает. Ян сказал что-то не то? — Ты снова проигнорировал протокол, — голос генерала становится ледяным, пробирает до мурашек даже стоявшую чуть поодаль Лэйн. — Патруль должен был быть совместным, вы были назначены в пару с Грегом. — М-м-м, предпочитаю работать один, — Ян театрально пожимает плечами. — Тебе ли не знать.       Субординация для Яна — пустой звук. Он пренебрегает ею с вызывающим спокойствием, наслаждается свободой от навязанных правил. Кажется, это вызывает в нем странное удовольствие — видеть, как корчится от раздражения каждый нерв генерала.       Дмитрий встает под скрипучий аккомпанемент кресла. Облокачивается на стол, и Лэйн замечает, как мышцы раздуваются все больше, будто вбирают влагу. Интересно, генерал и вправду вспотел? — Пока ты находишься под моим командованием, твоя обязанность — беспрекословно выполнять приказы. Я приказал проводить разведку в сопровождении напарника. Напомнить тебе положения устава? — Хочешь, прочти мне его на ночь. Только монотонно, как ты умеешь. Убаюкивает.       Даже дышать с ними одним воздухом становится опасно — он наэлектризованный, напряженный. Лэйн сама пропитывается этим раздражением от корней волос. Если к ней поднести фитиль — непременно взорвется.       Дмитрий срывается с цепи: огибает стол и оказывается уже рядом с Яном в несколько шагов.       Нужно вмешаться.       Сейчас.       Напрягая пальцы, рука Лэйн, преодолев сопротивление тугой ткани, вытаскивает из кармана джинсов мертвенно-бледную, холодящую кожу сталь — наручники, давящие своим весом. Охватившие ее ощущения один за другим обжигают тело.       Удивительно, какие вещи скрываются в этом богом забытом месте. Совершенно случайно, например, комплект ограничителей свободы обнаружился в ящике прикроватной тумбочки Лэйн.       К счастью, они сразу пригодились.       В голове криптографа в доли секунды разворачиваются сложные вычисления: дистанция до их рук, ее собственная скорость, оптимальный угол атаки — все анализируется с поразительной точностью несмотря на то, что буквы Лэйн любила больше. Цифры — вообще не ее специальность.       В кабинете прокатывается мерное «клац» застегивающегося аксессуара. Следом ему в унисон вторит другой звук, точь-в-точь такой же. Словно эхо.       В разреженном воздухе повисает тишина.       Разговор двух мужчин, кажется, утрачивает свою остроту: их взгляд разом переключается, зрачки вместе с радужкой падают вниз. Поблескивающий элемент, вросший к запястьям и соединяющий их тонюсенькой цепочкой, теперь захватывает все их внимание.       Первым гробовое молчание пробивает генерал. — Лэйн. Что за— — Новая методика спецподразделений, генерал, — она выстреливает оправдание на опережение, однако выходит оно слабым, почти немощным. Благо уверенность в голосе подтачивает смысл. — Заключается в том, что конфликтующих сотрудников соединяют физически, чтобы они учились действовать синхронно.       Естественно, никакой новой методики не было — все выдумано, тщательно продумано и пережевано в ее голове сотни, нет, даже тысячи раз. Одним словом, приукрашенный здравым смыслом пиздеж.       Каждый удар сердца Лэйн отдается в горле, словно кто-то стучит изнутри. Что-то, отдаленно напоминающее предвкушение. Сладкое, желанное, томительное. Рвущееся из-под привычного фарфорового безразличия. — А ты, я смотрю, подготовилась, — теперь встревает и Ян, смотрит на Лэйн глазами-кляксами. В отличие от очевидных эмоций Дмитрия, состояние Яна подобно зыбучему песку, не дающему опоры: злость, разочарование, или, возможно, скрытое веселье — что на самом деле он чувствует, остается неясным. Эмоции на лице перекатываются едва заметными переливами, не дающими зацепиться за только лишь одну. Разбираться в буквах и символах явно проще, чем в людских чувствах.       Однако сцена перед ней… Будоражит.       Аж глаза блестят. — Тебе смешно? — Дмитрий цедит сквозь зубы, через каждый нерв которых пробегает ток медленно нарастающей злости. Брови его, и так напряженные, еще больше заваливаются к центру, создавая волну складок.       Генерал тянет цепочку на себя — проверяет. Ян тут же отзывается шипением и подстебывающим «нежнее, генерал».       Каждое движение одного зеркалит другого. Они связаны. Буквально. — Я не шучу. Вы оба не двинетесь отсюда, пока не поговорите по-человечески. Не притворитесь, не покричите, а именно поговорите. Найдете общий язык — получите свободу. А пока… — она еще раз осматривает проделанную работу на запястьях. — Привыкайте к близости.       Оба переглядываются, хмурятся, пытаются разобрать ее слова на буквы, по волокнам — не выходит. Похоже, истинный масштаб надвигающейся катастрофы они пока не осознают. Лэйн настроена серьезно.       Она может точно сказать, что Дмитрий на пределе — еле сдерживает злость в костяшках, которые теперь принимают форму кастета. И без того сильные руки вмиг могут разрубить Лэйн пополам. Благо наручники подавляют.       Наклон головы Яна вбок на секунду кажется Лэйн каким-то механическим, лишенным живости, словно им управляют невидимые нити кукловода. Складки век плотнее обжимают его черные глаза, превращая их в узкие щели. Даже сквозь них пробивается колючий, хитрый взгляд.       Вместо того, чтобы решить проблему разговором, один из них вспыхивает, а другой погружается в болезненный анализ ситуации — такая реакция ее совершенно не устраивает. Может им недостает мотивации? — А ключ? — голос Яна отрезвляет лучше морозной прохлады за стенами особняка. Он проходится по ней оценивающим взглядом: сверху до низу. Пытается определить местоположение ключа. Забавный. — Не могу сказать.       Генерал переглядывается с Яном. На удивление, взгляд скорее заинтересованный, нежели привычно раздраженный — эдакий внезапно оживший и восставший из мертвых. Запущенный неожиданным стимулом мыслительный процесс. — Ян, новый приказ. Провести тщательный досмотр объекта с целью обнаружения и изъятия ключа. Особое внимание уделить боковым, задним карманам и области пояса. — Принял. Прикроешь, как в старые-добрые, генерал? — Много болтаешь.       Кажется, Дмитрий еще добавляет шепотом, еле слышимое «как обычно» себе под нос, однако чувствительность Лэйн так обострена, что и этого вполне хватает, чтоб услышать. В том числе и усмешка, не понятно кому принадлежащая, достигает ее слуха — может, даже, своя собственная. Все-таки, это всяко лучше, чем, если бы они продолжали друг на друга срываться.       Стремительным движением мужчины, сопровождаемые звонким лязгом натянутой цепи, двигаются на нее. Ян оказывается ближе — а потому буквально за два выверенных шага равняется с Лэйн. Лицом к лицу.       Тело ее действует машинально: отшатывается назад в попытке найти опору, вдавиться в стену позади и тупо срастись с поместьем душой и плотью. У поместья, как ей кажется, и то чувств побольше будет. По крайней мере каждый уголок хранит свое прошлое, стены – воспоминания, а Лэйн… У Лэйн ничего. Ни воспоминаний, ни даже пыльного, покрытого как все это здание паутиной прошлого.       У дома в отличие от Лэйн есть фундамент. Лэйн же — сырая земля с красивым фасадом.       У ее спины беснуются эмоциональные качели: она, то расслабляется, почувствовав безопасность всем позвонком, то сжимается снова всеми клетками, удивившись, какая необычно-теплая каменная кладь. Еще и неровная, с бугорками и шероховатостями. Зато можно согреться.       Лэйн выглядывает из-за плеча, как из вздыбленной гранитной баррикады. Теплой стеной оказывается грудь Дмитрия, в которую она буквально оказывается вплетена — его руки, осевшие на выступах ее плеч, лишь все сильнее вдавливают в пол, удерживая на месте. Совершенно неудивительно здесь размещается и ладонь Яна. Цепь наручников слишком коротка, чтоб позволить отходить на длинные расстояния — даже метр приводит к постоянному натяжению, не позволяя расслабиться.       Другой, свободной рукой, Ян обтягивает талию девушки длинными, как ветви дерева, пальцами. Попалась. Лэйн сглатывает мокрый комок, неприятно вяжущий в горле. Жарко. Невыносимо жарко. Она буквально стиснута со всех сторон, словно ломтик хлеба между двумя раскаленными пластинами тостера, лишающие даже естественной человеческой потребности – дышать. Ее с таким успехом поджарят до хрустящей корочки.       Не то что бы она жалуется. — Сначала боковые карманы, — голос Дмитрия разносится децибелами по всему ее телу, звуковая волна порождает мурашки. Даже слегка щекотно.       Но не так щекотно, как от цепкой руки Яна, сначала нежно прогладившую выступ тазовой косточки, а потом уже запустившую палец за пальцем под тугую ткань джинс. Лэйн не удается даже дернуться — она зажата между ними в облипон. Противоречивые чувства взвихряются в грудной клетке.       Цель в кармане не обнаружена.       Приятное ощущение руки на внутренней стороне бедра, хоть и под потертой плотной джинсой, но все еще ощутимое, теперь исчезает. Остается только глупое, пустое вожделение. На секунду, Лэйн даже благодарна потерявшим свою чувствительность конечностям Яна — все нутро сдало бы ее с головой, почувствуй он это распаленное тепло. — Здесь пусто. — Следующий, — дыхание генерала становится сбивчивым и каким-то рваным, а голос — на тон ниже. Неужели он подхватывает жар, присущий Лэйн? Они оба — зараженные этой томительной лихорадкой. Он чуть склоняется и ошпаривает шепотом ее ухо. — А ты смирно стой. Не дергайся. И так проблем создала.       Укол совести либо поддевает Лэйн не слишком сильно, лишь на кончик, либо давным-давно просрочился, так и не принеся никакого эффекта. Чертово плацебо.       Не жалеет она. Ни капли.       Результаты-то она видит прекрасно: командная работа на высшем уровне, хоть и добыта такой специфической ценой. Не собачатся, сообща работают. То, что нужно.       К сожалению, проделав ту же операцию с другим боковым мешком, ключ Ян так и не находит. — Где, черт возьми? — пальцы Дмитрия сдавливают Лэйн от напряжения, впиваются острием в тонкий молочный свитер так, что, кажется, даже под одеждой, на самой коже, проделаны кратеры в виде лунок от ногтей. Больно. Даже сдавленное на кончике языка «ай» прикусывается зубами. Не дает вырваться. — Спокойно. Я осмотрю задние карманы. — Ян. Без глупостей и лишних движений. — Буду паинькой, генерал.       И с этими словами ладонь нескромно ощупывает уже карман, оказавшийся чуть дальше и в месте более провокационном, чем остальные. Яну для этого приходится выровнять каждый позвонок, и, последовав примеру генерала, вдавиться в Лэйн грудью — иначе никак. Зайди кто в кабинет, посчитали бы «чистой воды извращением».       Ее пушистые ресницы теперь часто трепещут. Машут, как бабочки крыльями, задевая выемку ключиц Яна. Опыляют тушью его хрустальную кожу.       Она чувствует их двух каждой клеткой тела. Чувствует их желание, подергивающееся в брюках вдоль ширинки с каждым движением и упирающееся по росту кто-куда — то в ее живот, то в поясницу. Влияние совместной работы оказалось неожиданно сильным. Лэйн явно не учла этот фактор в своих расчетах. — Блять. И тут нет.       Резким рывком генерал поворачивает Лэйн к себе на сто восемьдесят градусов. Руки Дмитрия приклеены к ее плечам. Цепь натянута у шеи. Ян сзади. Близко. Оба близко настолько, что нечем дышать. Сейчас они — сдавленный, утрамбованный мясной бутерброд. Горячий. С пылу с жару. — Ну, Лэйн? — хрипит генерал, пытаясь восстановить дыхание. — Повеселилась? Убедилась, какая у нас дружная… сплоченная команда? Прекрасно. А теперь заканчивай этот цирк и дай нам ключ.       Хочется выдать «еще как», однако она точно знает, что шутки генерал не оценит, а Ян лишь саркастично прыснет. Лучше молчать до талого, раз решила не вмешиваться. Однако язык тела молчать уже не может — Лэйн срочно нужно лекарство от жара или хотя бы анестезия, чтоб погрузится в прохладу темноты, перестать извиваться от жгучей внутренней агонии, накрывающей низ живота. Ебаная эгоистка.       И в этот момент — она ломается. Все, что копилось: их вечные споры, поддразнивания, этот замкнутый треугольник из их взаимного влечения, злости и командного подчинения — все накрывает разом. Плевать на собственные правила, на игру.       Просто хочется.       Не думая, на одном лишь взыгравшем в венах так называемом «животном инстинкте», наконец, Лэйн порывисто целует генерала. Поддается вперед, на носках, обхватывая бледно-розовыми ладонями лицо Дмитрия. Он, и так державшийся на «добром слове» тут же ей отвечает: его наждачка на щеках царапает лицо криптографа, оставляя красноватые крапинки. Губы, неумело размахнувшиеся и смещающиеся с основного контура, тоже натираются, режутся об щетину. Зато она теперь знает какого это — чувствовать его лицо. Губы. Каждую шероховатость. — Боюсь, с операцией у нас вышла… небольшая накладка, — только сейчас с Яна сползло онемение, вернув возможность двигаться и говорить.       Аккуратными движениями он убирает слипшиеся от пота на лице Лэйн пряди за ухо. Освобождает и шею, перекинув волосы на одну сторону. Ее обдает сначала прохладой, потом нежнейшим кипятком — будто щелчок зажигалки, его губы начинают покрывать кожу пламенем. Тепло, но мимолетно. От такого жеста внутри все трепещет, крылышки жгуче бьются об стенки желудка, прорезая все на пути. — Однако, у нас еще есть шанс доказать свою сплоченность. В другой сфере.       Генерал подключается к идее: одной рукой поддевает край шерстяной покалывающей кофты Лэйн, тянет вверх и Ян отзеркаливает жест такой же свободной рукой. Помогает. Она же — поддерживает их действия, освобождаясь от и без того душного элемента одежды. Остается в обычном, ничем не примечательном черном топе, подаренным Анной — не на показ явно, зато удобно. А перед кем ей кружева носить? Оценят, разве что, Отродья.       И тем не менее, даже, казалось бы, такой вариант заставляет Яна и Дмитрия ускорить фильтрацию кислорода. Отчаянно в нем нуждаться. Лэйн берет все в свои руки. Хрупкие, но до ужаса настойчивые. Настойчивые и жадные. Ими же и подталкивает Дмитрия — с которым в комплекте теперь идет Ян — к столу. Сама же садится коленками на шершавый, весь в зацепках и трещинах линолеум. Знает ведь, что жутко бледные коленки даже после пяти минут станут затертыми до невозможности сидеть, с ярко-алым отливом. И тем не менее, рискует.       Руками быстро нащупывает ширинку генерала — член упирается в молнию и давно просится наружу. В штанах тесно до безумия. С Яном ситуация точно такая же, молнии только нет — лишь бледные пуговицы в цвет лица, и то, готовые выпрыгнуть, оборвав все связи с нитками, если Лэйн помедлит еще минуту. Сколько же они так прождали? — Лэйн, долго смотреть собираешься? — сквозь властный голос прорезается уязвимая хрипотца. Генерал скрипит словно несмазанный механизм. И Лэйн нравится это до чертиков. Хочется дразнить и дразнить, хочется, чтоб генерал умолял, хочется видеть его подчинение. — Быстрее. Это приказ.       Приказы на Лэйн перестали действовать с тех пор, как она слепила из Яна и Дмитрия единую слаженную машину. Так ей нравится намного больше. Так ей не приходится выбирать. Она не любит принимать решения в сторону кого-то одного — ей нужно все и сразу.       Пальчики нащупывают сначала ширинку Яна — его черные глазницы, под аккомпанемент повисшего в воздухе каскада пуговичных щелчков и генеральского «блять», закатываются под самый поток. А под тонкой кожей коленные суставы Яна бьются в конвульсиях, испытывая немую, внутреннюю эпилепсию. Еще бы.       Нижняя часть его тела, наверняка, вобрала всю чувствительность, лишенную у верхней — теперь расплачивается тремором и вздрагиванием от каждого прикосновения к коже. Лэйн не церемонится: высвобождает налитый кровью член и пару раз проходит вдоль по основанию. С головки заметно подтекает. Горячим языком размазывает солоноватую влагу по площади, уделяя особенное внимание прорези, из которой как из открытой раны, не переставая, сцеживается все больше предэякулята. Ян уже не дышит, а непроизвольно закрывает и открывает рот.       Волосы Лэйн свалялись, растрепались и растеклись вместе с каплями пота по лбу. — Издеваешься… — генерал, до этого молча и безучастно наблюдавший за сценой, теперь тянется к затылку лаборанта. Накручивает пряди, за которые смог ухватиться с первого раза одной рукой, на кулак.       Прикрывает глаза, видимо, из последних сил сдерживая ревность — но и на оборотной стороне век будто пропечатывается подчиненная с полуоткрытым ртом и валящим от губ паром. И, как назло, слуха он тоже не лишен: все эти причмокивания, влажные и хлипкие звуки, словно призывают к действию и заставляют его руки чесаться от сильнейшего зуда.       Снова разлипает тяжелые веки и ловит ее, насмехающийся, исподлобья взгляд. Дальше все происходит смазано, словно заляпано тысячами отпечатков грязных рук на склере: лязг цепи сопровождает его резкие и вместе с тем неловкие движения, пальцы путаются в собственной ширинке, но вскоре добираются до цели. Терпеть нет сил. Все потрачено на перепалки и поиски ключа, а потому вся генеральская бравада сошла на нет — перед Лэйн сейчас обычный, изголодавший по теплу женского тела мужчина.       Просто Дмитрий. Просто Дмитрий смотрит на бывшего друга, смотрит на девушку на коленях перед ним и свободной рукой начинает надрачивать себе член, вживляя эту картину стоп-кадром в сознание. Ян, под слоем наслаждения, успевает даже кинуть легкую усмешку в его адрес. — Ты, как обычно, нетерпелив, генерал… — Заткнись.       Ян бережно заправляет за ухо Лэйн выбившуюся из строя прядь, смотрит так ласково, что в груди щемит от простирающейся вдоль пустой оболочки тела нежности.       Неужели она и правда заслуживает, чтоб на нее так смотрели?       И, словно отрезвляющий шлепок по щекам, на контрасте с этой ебучей нежностью сзади приставляется генерал: жестко поднимает Лэйн с колен, заставляя на секунду отстраниться от Яна. Дмитрий сминает талию Лэйн, толкает ее ближе к бывшему другу, (мог бы, так вообще бы все себе оставил) опирающемуся на край стола — так хоть натяжение цепочки будет незаметным и почти с минимальными перетиранием волокон кожи. Они утрамбовывают ее.       Руки Яна, бездушные и лишенные своей осязаемости, перемотанные в тонкие ленты бинтов, все еще функционируют: проскальзывают под округлые чашечки топа Лэйн и обхватывают грудь. Она бы поцеловала каждый ошметок плоти, залатала бы своей кожей каждый вскрытый участок его тела, лишь бы он это почувствовал. На миг, ей кажется, будто они с Яном две половинки целого. Он не чувствует рук, она — эмоций. Сказка, которая возможна лишь на страницах ее странного и перекрученного сознания.       Дмитрий, тем временем, наседает сзади и наслаивается на нее вплотную, ведя ладонь вниз по изгибам силуэта, поддевает пуговицу джинс и мельтешит в попытках снять одной рукой. Одним рывком. Лэйн уже успевает пожалеть о наручниках, так сильно замедляющих процесс получения томительных ощущений.       Они – джинсы – оседают на ее бедрах, пока пальцы отодвигают заслонку в виде тонких, жутко промокших до последней нитки трусов.       Господь бог.       Ее тело деформируется, подстраивается под руки двух мужчин и извивается, пытаясь насытиться двумя одновременно. Она уже и не разбирает кому принадлежит сбитое и шумное дыхание, чьи настойчивые пальцы ласкают ее в нескольких местах одновременно, чье отчетливое сердцебиение стоит в ушах барабанными ударами — это и не важно. Приятно и все. Она через край наполняется этим наслаждением, оно почти выплескивается за границы тела и разума.       Ян тянет топ вверх — еще один ненужный элемент одежды, который определенно портит представшую перед ним картину. — Красивая… — юрким языком он обволакивает ее сосок, смотрит щенячими глазами сверху вниз, словно проверяя, до куда доходит черта наслаждения на градуснике ее тела. Ян точно может сказать, что выше нормы.       Горло Лэйн чешется от восторга. Губы дрожат, пытаясь сдержать стон, а глаза наполняются влагой, готовой хлынуть потоком.       Рука Дмитрия не справляется с управлением. Разгоняется пальцами круговыми движениями в ее трусиках, изматывают изнывающий от эйфории клитор. А потом, он, без предупреждения, прогибает Лэйн над Яном и водит членом по разбухшим губам. Лэйн вся сжимается внутри: все связки, сухожилия, кишки с печенью, превращаются в охваченный трепетом узел. Дмитрий входит без раскачки, не привык он церемониться — всегда должен действовать на опережение, быстро и четко. Без колебаний. Настоящий генерал. — Иди сюда… — слова Яна, прозвучавшие как вымученный и отданный из последних сил приказ, обостряют все пять органов чувств.       Отдается дрожью по позвонку, вспарывает воздух запахом табака, вспыхивает перед глазами мучительным ожиданием и застревает солоноватым привкусом на языке. А затем он запечатывает ее рот своими губами, нежно сминает то верхнюю, то нижнюю, слегка прикусывая, пока Дмитрий толкается в нее сзади.       От контраста у Лэйн дух захватывает. Эмоциональные качели, горки — словом, аттракцион подстегивающего все нутро наслаждения.       Она снова окольцовывает член Яна, чтобы хоть как-то доставить ему украденное генералом удовольствие. Время от времени надавливает на голову, проглаживает бугристые выступы вен. Они — единый механизм в конце концов, наконец слаженный и смазанный против скрипучих ржавых винтов. Если генерал ускоряется, за ним непроизвольно ускоряется и рука Лэйн, а Ян начинает целовать грубее и порывистее, сняв «предохранитель» в виде нежности. Он ведь только тормозит, ограничивает.       Их руки, соединенные стальными, будь-им-не-ладно оковами, приминают талию Лэйн с одной и той же стороны. Командная работа. Все как по заказу.       Зубы Дмитрия смыкаются на ее шее, проминают плоть костяными шипами. Хочется потребовать еще сильнее, больнее, однако она вовремя себя останавливает — не поймут. Нужна альтернатива: она обхватывает руку генерала, ведет к низу живота в приглашении. Лэйн изнывает каждой клеточкой тела. Фаланги его пальцев снова находят путь к центру ее промежности, отчего она чуть ли не вскрикивает.       Они точно разом подцепили лихорадку, охватившую и управляющую их телами — иначе и не объяснишь это ебаное безумие.       Ян шумно выдыхает, обжигает ее губы. В глубине его зрачка, из-под полуопущенных штор черных ресниц, проглядывается темнее, чем его собственная радужка, желание. Зверский аппетит. Выглядит жутко, но вместе с тем… мило? Хотела бы она видеть и глаза Дмитрия, однако каждый раз при попытке оценить все старание его движений, маячащих вне поле ее зрения, он резко поворачивал ее голову назад — словно прикручивая пластмассовую голову куклы на шарнир. Стесняется того, что она может увидеть? Увидеть, как ему хорошо?       Вечно принципиальный генерал остается верен себе и в этот раз.       Сквозь матовое стекло взгляда она силится рассмотреть помещение — пар валит так, что запотевают и окна. Надежное укрытие от Отродьев. Одни плюсы.       В кабинете холодно — единственное тепло здесь исходит от их тел, аж воздух дрожит, если присмотреться. Дрожат воздух, Лэйн, коленные чашечки слепленного из трех человек тела. Все сотрясается в предоргазменном спазме. Внутри становится невыносимо щекотно от сокращения чужой плоти.       Все уже на пределе.       По венам Лэйн искрится ток, пронизывая поясницу, ноги от бедер до самых кончиков пальцев — она кончает первой. Ноги подкашиваются, словно сдуваются спущенные в самый важный момент шины. Упасть ей не дают — сильные руки двух мужчин тут же подхватывают с обеих сторон. Ее вибрация, все еще гудящая в ногах, передается импульсом к генералу, который тут же вытаскивает член с отчетливым намерением закончить самому — Ян поступает также.       Пока Лэйн, зажатая меж ними, ловит ртом раскаленный кислород, они силятся догнать ее. Хлюпающими звуками разрезают воздух, а потом, кто чуть раньше, кто позже, кончают — то на ее спину, то на ее живот. Липкая и вязкая жидкость бежит густыми дорожками по коже, расползается к пупку и скатывается по позвоночнику. Забивается в каждую пору напоминанием о слаженной командной работе.       К генералу возвращается привычная нахмуренная ложбинка меж бровей, Ян ощупывает карманы брюк, скатившихся к полу, в поиске зажигалки — клишированный метод заполнить легкие дымом после перенесенной на них же нагрузки. Они, бедные, нуждаются в отдыхе. Выудив пачку, Ян первым прерывает молчание, все еще тяжело пыхтя: — Ну что… Спасибо, Лэйн. Мы с генералом теперь не разлей вода, — последние слова с зажатой во рту сигаретой затрудняют их понимание: выходят такими же зажатыми, как обмокший в слюне фильтр. Он усмехается, явно мысленно пошутив и одобрив собственный юмор. Поднимает скрепленную на запястье наручниками руку, кивнув в ее сторону. – Буквально.       А вот Дмитрий таким воодушевленным не кажется — глаза, как и раньше, всякий раз после его специфичного юмора, уходят под лоб. Общество бывшего друга наверняка заебало до чертиков. Даже и сострить ему нечем. Слова высохли на языке.       Лэйн быстро и безмолвно собирается, уже подходит к дверям, прочь из кабинета и духоты этого съеденного безумием пространства. Ян тут же звенит натянутой цепью, спрашивает не в лоб — в спину: — Стой. А теперь серьезно, Лэйн. Где были ключи?       Улыбка натягивается на ее щеки, трескается маленькими ямочками по краям. Она чувствует, как слова слетают с губ сами по себе, и удивляется, как легко они облекаются в броню непоколебимости. — Ключи? Их нет. Я нашла в ящике только наручники.