32. Безответные чувства

Дима сидел в кресле, ноги закинул на подлокотник, планшет лежал на коленях, а пальцы почти автоматически водили стилусом по экрану, но мысли были не в линиях. Сердце колотилось глухо, как молот в груди. Всё внутри скручивалось. Его лучший друг превратился в кого-то, кого он не узнавал. В кого-то, кто рычал вместо слов, кто бил вместо того, чтобы слушать. Будто бес влез под кожу Олегу, выжег всё, что в нём было живого, и теперь там остались только пепел и ярость. Дима знал, что часть вины лежит на нём. Он ведь признался. Тому, кто и так был на краю. Слишком уязвимому. Слишком остро реагирующему на всё. И всё равно сказал. Просто сказал. Без давления, без надежд. Просто потому, что внутри не оставалось сил молчать. Потому что не мог больше смотреть в глаза Крис и делать вид, что она — просто подруга. Хотя всю дорогу именно этим и был. Опорой. Тенью. Тем, кто подставит плечо, но не дотронется. Тем, кто выслушает, но не поцелует. Крис никогда не смотрела на него, как на кого-то, в кого можно влюбиться. Не было флирта. Ни мягких улыбок, ни задержанных взглядов. Только чистое тепло. Уважение. Доверие. Это обжигало, но Дима принял. Потому что знал: её сердце всё равно принадлежит Олегу. Несмотря ни на что. Когда он привёз её к себе, после больницы, после всей той мясорубки — она не сломалась. Не распалась. Не потянулась за бутылкой. Не курила, не орала, не уходила в себя. Просто жила. Пошатываясь, дыша тяжело, но жила. Это было... как глоток воздуха в затхлом помещении. Как первый снег, который всё ещё не растаял под тяжестью асфальта. Она мыла посуду, варила кашу, гладила кота, смеялась над его неровным подводом глаз. И это было сильно. Он краем глаза следил за ней. Сейчас она сидела на полу, скрестив ноги, и играла с Наполеоном. Серый кот вытянулся на спине, выставив лапы вверх, а она смешно щекотала его живот. Её волосы были собраны в небрежный пучок, на ней старая толстовка, которую он ей дал, — явно с чужого плеча, и всё равно она выглядела в ней… как дома. Он улыбнулся. Горько. Почти с отчаянием. В такую не влюбиться — это преступление. Но и любить её — тоже преступление. Особенно сейчас. С планшета на него смотрел грубый набросок: распластанная фигура, из груди которой росли ветви. Он хотел нарисовать что-то живое, что-то, что прорастает сквозь боль. Но каждый раз в ветвях видел очертания её лица. Наполеон вырвался из рук Крис, прыгнул на подоконник. Она встала, вытерла руки о штаны, подошла к Диме. — Ты не обедал. Он поднял глаза, встретился с её взглядом. В нём была усталость, но и свет. Он кивнул. — Сейчас разогрею. Ты вечно всё забываешь, когда рисуешь. Она ушла на кухню, а он остался сидеть, вжимаясь в спинку кресла, сжимая в пальцах стилус. Мир снаружи рушился. Олег ненавидел его. Саша был между двух огней. Влад молчал. Лина плакала ночью в ванной, думая, что никто не слышит. А тут, в этой квартире, было тепло. Был кот. Была она. Он чувствовал себя предателем. Потому что сердце — больше не слушалось. Иногда перед работой Дима задерживался в коридоре. Притихший, в полумраке раннего утра, он стоял на пороге гостиной и смотрел. Крис спала на диване, поджав ноги, укрывшись пледом, который он нашёл на антресолях. Она всегда настаивала — мол, это твоя кровать, я всего лишь гость. Как он ни упрашивал, как ни предлагал поменяться — ни в какую. Упрямая. Как всегда. Он не спорил. Просто каждое утро наблюдал, как она спит, свернувшись клубком на узкой поверхности, на которой едва хватало места. В её лице была мирная отрешённость. Только тогда она выглядела по-настоящему беззащитной. Без щита, без маски. Он подолгу вглядывался в её лицо, в эти расслабленные черты, в лёгкую складку между бровями, которая не исчезала даже во сне. Однажды потянулся — просто хотел убрать прядь волос, что упала ей на лоб. Рука зависла в сантиметре от её головы. Пальцы дрожали. Внутри всё сжалось. Прикоснись — и всё, грань исчезнет. Переступишь черту. Всё рухнет. Он замер. Так и стоял, не шевелясь, пока пальцы не онемели. Потом сжал ладонь в кулак и отступил.  — Придурок, — Прошептал он себе под нос, потрепал по спине Наполеона, что лежал рядом, и пошёл собираться. До тату-салона решил дойти пешком. Не из-за пробок. Из-за головы. Надо было остудиться. После ночей, когда запах её волос въедался в подушки, когда её голос звенел эхом в его ушах, когда кот ложился между ними, как граница, он шёл сквозь улицы, дышал утренним холодом, чтобы не сойти с ума. Тот день, когда они уехали втроём после скандала на съёмках — Крис за рулём, он рядом, а Влад с Линой на заднем сиденье — был как короткая передышка. Она сосредоточенно смотрела на дорогу, переключала передачи, напевала себе под нос, а потом сама, неожиданно для всех, включила музыку громче. Влад врубил свои дурацкие хиты, Лина лезла из люка, закинув руки к небу, как на американских вечеринках. Они кричали, смеялись, ветер трепал волосы, а он сидел рядом с Крис и старался не смотреть слишком долго. Но смотрел. Боковым зрением. Через отражение в зеркале. В её пальцы, что уверенно держали руль. В улыбку, что пряталась в уголках губ. В её плечо, что порой задевало его, когда машина ныряла в поворот. Он знал, что она могла это почувствовать. Что, может быть, уловила. Но не сказала. Не дала понять. Ни слова. Только музыка и воздух. Ему хотелось, чтобы эта поездка длилась дольше. Чтобы они не доехали. Чтобы ехали до конца города, до конца света. Пока он ещё мог держать это внутри. Пока не начал говорить лишнего. Пока её голос всё ещё звучал рядом. Дима остановился резко. Как будто что-то внутри перехватило дыхание. Улица была пустынной, асфальт ещё хранил прохладу ночи, воздух пах пылью, гарью и наступающей осенью одновременно. Он медленно опустился на корточки у бетонного бордюра. Плечи опали, спина согнулась, взгляд утонул в щелях между плитками. Всё было тихо. Даже город, казалось, затаился. Руки тряслись. Достал сигарету. Долго вертел её в пальцах, прежде чем поджечь. Затянулся. Дым обжёг горло, но не дал облегчения. Он не курил постоянно. Только когда совсем невыносимо. Когда на душе будто тесно, как в слишком маленькой комнате. Он не заплакал. Но был в полушаге. Под самыми веками, на краю ресниц, в горле, которое дёргалось, будто за него держалась какая-то нить. Дима провёл ладонью по лицу, выдохнул сквозь зубы. — Какой же я безнадёжный, — прошептал сам себе, почти беззвучно. Сигарета тлела в руке, пепел осыпался на асфальт. С любимыми хочется быть ласковым. Не говорить, а касаться. Не требовать, а слушать. Не лезть в душу, а просто быть рядом, не касаясь боли, пока человек сам не подаст знак. Он всегда хотел быть таким. Для неё. Не вторгаться. Не давить. Не превращать её в объект страсти, как делают другие. Он любил её иначе. Тихо. До крика внутри. До сжатых кулаков, когда она говорила об Олеге, даже не замечая, как он исчезает за её словами. Он сжал виски ладонями. Молчал. На миг ему показалось, что может всё отпустить. Просто встать, дойти до тату-салона, начать день, рисовать. Но тишина резала хуже шума. Потому что в ней он слышал только её голос. Её шаги по утру на кухне. Её фразу: «ты опять забыл поесть». Её дыхание на подушке, когда она спит, отвернувшись к спинке дивана, даже не подозревая, что в это время он думает, как не сойти с ума от того, что она рядом. Он затушил сигарету об бордюр, поднёс пальцы к губам, будто хотел стереть этот миг, вычеркнуть его из памяти. Но память — злая штука. Она сохраняет не моменты, а ощущения.  И они жгли. Он встал. Не сразу. Словно ноги одеревенели. Поправил куртку, вдохнул поглубже. Надо идти. Надо работать. Надо жить. Хотя бы на автомате. Пока боль не уляжется. Или не научится говорить тише.