Часть 1

Он приходит ночью. Всегда — только ночью. Словно тьма — единственное, что может укрыть его от самого себя. Словно при свете дня он снова станет тем, кем его боятся называть, а сейчас — просто человек, до боли уставший быть один. Она не спрашивает, где он был. Не смотрит с осуждением. Просто отступает в глубь комнаты, оставляя ему выбор: остаться — или исчезнуть. Он стоит на пороге, будто его прибило волной к берегу. В пальцах — измятая бумага, письмо, которое он никогда не отправит. Слова на нём — несказанные, болезненные, опасные. Он не умеет говорить о чувствах. Он вообще не умеет чувствовать. — Тебе не стоит быть здесь, — голос сорван, как кожа под ногтями. — Это опасно. Она смотрит на него спокойно, словно сквозь боль. — Я здесь по своей воле. Он сжимает веки, как от нестерпимого света. — Я не хочу делать тебе больно… Но ты — ты делаешь её мне. Он делает шаг. И ещё один. И вот между ними — уже нет расстояния. Его ладони касаются её лица: сухие, горячие, будто горят изнутри. Он не целует — он врывается в неё, в её дыхание, в её присутствие. Как будто пытается утопить в ней всё то, что гниёт в его груди. Она не отстраняется. Она понимает. Он — не герой. Не спаситель. Даже не человек. Он застрял где-то между — чудовищем и мальчиком, которому впервые больно. --- Он сидит на полу, прислонившись к стене. Дыхание сбито, лицо закрыто ладонью. Он не плачет — он не умеет. Но в том, как дрожат его пальцы, как не поднимаются глаза — вся та трещина, через которую наружу выходит то, что он годами хоронил в себе живьём. — Я думал, если стану сильным… если все будут бояться меня, больше ничего не будет иметь значения, — хрипит он. — А потом появился ты. И всё стало снова значить. Слишком много. Она молчит. Садится рядом, не касаясь. Том Риддл — имя, от которого сжимаются сердца. И всё же сейчас он — просто человек, проигравший самому себе. И, может быть, в этой грязи, в этом падении — он впервые стал настоящим.