***

      Лу чувствовала: между ней и Жонсьером что-то творится. Едва уловимое, пугающее. То, чего прежде она не могла себе даже вообразить.       Какое-то звенящее напряжение, интерес и несмелые попытки сближения наполняли теперь всякий их диалог, приводя ее ни то в смущение, ни то в замешательство.       Она все никак не могла понять, отчего робеет рядом с ним, откуда это нелепое желание подбирать слова, чтобы узнать о таинственном инквизиторе побольше и краснеющие ни с того ни с сего щеки.       Все это, конечно, с одной стороны, можно назвать закономерностью. С событий, оставивших на каждом из них неизгладимые следы, прошли уже месяцы. По-своему тяжелые и наполненные как прелестями, так и гадостями. И в этом нескончаемом потоке именно Жонсьер стал для Лу компаньоном. Работа превратилась в некотором смысле во второй дом, из которого у нее получалось вырываться только на выходных или вот на таких – как сегодня – встречах в светском обществе Нью-Пари. Несмотря на отличные – по меркам прочих, известных истории – результаты Переворота, Приор не останавливал расследование ни на секунду, поскольку недовольных новым положением дел осталось достаточно. Экстренная группа, собранная из нее и Жонсьера незадолго до случая на площади, понадобилась Мартену и дальше. Распутывать клубки заговоров, следить, вынюхивать, предотвращать – о, к этому Лу приспособилась и даже полюбила в какой-то степени.       Но вот чувствовать себя неопытной школьницей, отводить глаза или, наоборот, засматриваться – нет уж, увольте. Притяжение, сквозящее между ними вот уже не одну неделю, хоть и вылилось из того, что они неплохо поладили и привыкли друг к другу, все же вводило Лу в ступор.       Казалось, что думать о тех же Кее или Даниэль в том контексте, в котором Лу теперь частенько размышляла о Жонсьере, получилось бы в разы проще. С самого начала с ними было проще. Второй телохранитель и ассистентка Приора быстро стали для нее не только коллегами, но и близкими друзьями, а вот инквизитор твердо, неизменно гнул свою линию довольно долго.       Лу предполагала разное: и что он из вредности не желает смягчаться в отношении нее; и что ему сложно подпускать к себе людей после того, как с ним поступила жена; и даже то, что Жонсьер в конце концов неисправимый ханжа и зануда, банально не заинтересованный в том, чтобы сближаться с кем-то.       Однако, понаблюдав за ним чуть пристальнее, она поняла, что последний пункт из ее списка ошибочен. Выходило, что сближаться он не горел желанием конкретно с ней. В остальных же случаях Марк Жонсьер не чурался иметь тесные межличностные связи: часто засиживался в кабине Приора по вечерам после работы, болтая со старым другом так непринужденно, будто и не был никогда устрашающим дознавателем, доводящим псионичку до умопомрачения хамским, злобным характером; даже флиртовал порой с дамами, позволяющими себе откровенные вольности на приемах Сарду.       Лу убеждала себя, что ей совершенно все равно, куда и зачем он их после уводит. Ну, ровно до того момента, пока Жонсьер не потеплел однажды и к ней. Без кокетства, намеков на что-то, а просто по-человечески, профессионально.       На одном из заданий они вдвоем угодили в заварушку: заказчик очередного покушения на Приора оказался изворотливым и все же дал деру после того, как его засекли за передачей денег исполнителю. Во время погони Жонсьер заработал пулю, а Лу легко извлекла ее при помощи Вектора и зашила, как умела, дырявое тело инквизитора, не позволив тому истечь кровью до приезда медиков.       С тех пор он проникся к ней, как будто даже смотреть стал по-новому. С благодарностью и уважением. Все-таки разглядел в Лу не просто балласт, скинутый начальством на плечи, но и полноправную напарницу, равного себе специалиста.       Подобной оценки от Марка Жонсьера добивались совсем немногие служащие Церкви, а она только думала про себя: ну наконец-то глаза разул!       Этот новый, более спокойный и открытый инквизитор симпатизировал псионичке куда сильнее прежнего. С ним было интересно разговаривать в перерывах за чашечкой кофе на отвлеченные темы, да и вообще комфортно стало до той степени, что Лу начала порой отправлять дружелюбные улыбки вслед за очередной колкостью и – даже более того – получала похожие в ответ.       Вы скажете: лучшего расклада и ждать не стоило. Сработались, поладили. Чего еще не хватает?              Лу правда не нужно было ничего, кроме этого. Но все же она очаровалась.       Вопреки собственной твердой уверенности в том, что ей все эти томные мысли по вечерам, желание как можно чаще быть рядом и сжигающая изнутри, идиотская, нескончаемая тревога, настигающая каждый раз, когда он отправлялся на опасное дело в одиночку, совершенно ни к чему. Вопреки всякому здравому смыслу.       Сейчас Лу никакими усилиями не могла вычленить из памяти конкретный момент, после которого это случилось. Время склеило их, сплело в какой-то спонтанный, но прочный дуэт. Узнав Жонсьера лучше, она не смогла противиться тому, что ей нравится открывать, какой он на самом деле.       Хотя хуже всего было то, что сам Жонсьер не только приблизился к ней почти так же близко, но и прекрасно видел все, о чем Лу думает. По крайней мере, некоторые его ухмылки и, на первый взгляд, незначительные светские жесты красноречиво кричали об этом.       Он не возражал против легких заигрываний, переглядок, двусмысленных, вынуждающих все внутри трепетать, прикосновений. Даже инициировал многое из этого, а Лу все больше бесилась.       Ощущение удушающей, медленно захлопывающейся ловушки, не оставляло. Она боялась, что еще через пару дней совсем уже не сможет заставить себя остановиться. И тогда все полетит к чертям.       Разгадать, зачем это сдалось Жонсьеру, не удавалось. Он будто ради развлечения играл ей, не замечая или нарочно игнорируя неспособность псионички противиться своим чувствам.       Буквально полчаса назад Лу получила от него приглашение на танец. Посреди зала, полного гостей. А отвязалась еле как, сославшись на ужасно неудобные, натирающие каблуки. Хотя на самом деле ей натирала не обувь, а перспектива пялиться на Жонсьера на виду у толпы язвительных зевак.       Не то чтобы Лу было до них и их возможных комментариев какое-то дело – просто признавать перед Жонсьером свою полную капитуляцию не хотелось.       Смотреть глаза в глаза слишком долго, при этом полностью игнорируя происходящее вокруг, не иметь возможности отвести взор из-за очень тесного контакта – это чересчур… откровенное признание приоритетов.       Лу вообще не чувствовала себя готовой вот так просто обнажать слабости, демонстрировать, что умение отделять работу от личных симпатий так и не приобрела, а поэтому просто смылась поскорее.       Ненадолго отпросившись у Приора, она юркнула на один из множества балконов, которыми был усыпан фасад частного дома советника Блана. Устроенный посреди недели прием мог почти полностью гарантировать, что псионичку в ее уединении никто не побеспокоит, поскольку количество приглашенных лиц этим вечером в целом не отличалось большой цифрой.       Двумя руками обхватив замысловатый резной парапет, Лу дышала прохладным вечерним воздухом и пыталась успокоиться.       Выходки Жонсьера все больше действовали на нервы, вынуждали рыться в себе.       Мысленно прокручивая то, что успело между ними случиться за чуть больше, чем полгода совместной работы, Лу упорно пыталась понять, что же за фрукт такой Марк Жонсьер и почему, черт возьми, так рьяно цепляется к ней.       Ну не выглядит неотесанная девчонка из Термитника, вечно не держащая язык за зубами, к тому же псионичка, как та, кто мог бы всерьез интересовать мужчину его положения.       Альтернатива одна: инквизитор заметил ее интерес и решил притвориться, надавить, чтобы поиздеваться, посмотреть, как она будет выкручиваться.       Вот сука.       Лу до боли закусила нижнюю губу, чтобы усилить эффект от собственных мыслей, вдавить их как можно глубже и в итоге – смириться.       Отвяжись от него, Рид. Обратись к Приору с просьбой больше не отправлять тебя на полевые задания. Депремируют? Плевать.       Может быть, даже попросят по собственному за самоволку. Ауч. Вот это, конечно, больнее. Но Жонсьер, чтоб его, уже до тремора доводит одним своим видом.       И не как прежде. Ладно, как и прежде, он откровенно бесит. Правда, теперь совсем по другой причине.       Притягивает так сильно, что этим изводит. Хочется руками за воротом рубашки потрогать – аж сил нет.       Лу скривилась.       И как вышло, что все мысли опять забиты этим несносным инквизитором? Ведь специально дала деру, чтобы выкинуть его из головы. А он, зараза, повсюду: в каждой новой мысли, в воспоминаниях, он…       Прямо позади.       Утонув во внутренних противоречиях, она и не заметила, как Жонсьер приблизился. Вернее будет сказать – ворвался. Бесцеремонно и безжалостно. Лу поняла, что кто-то подошел, когда осколок ее последней мысли зацепился за тяжелый, обволакивающий парфюм, витающий вокруг.       Коньяк, корица, ладан и оттеняющий все это лимон.       Прежде псионичка успела изучить излюбленный Жонсьером запах досконально. И теперь с легкостью вычленяла каждый его компонент, пока стояла, не шелохнувшись, одурманенная ароматом, одни отголоски которого скручивали спиралью низ живота.       Реакция тела на каждое его появление уже давно была очень однозначной, но головой Лу жутко раздражалась оттого, что так происходит. Жонсьер рушил ее изнутри, дробил пополам и при этом, кажется, приходил в самодовольный – пусть и сдержанный – восторг абсолютно каждый раз, поскольку от него не укрывались ее сжатые кулаки, тяжелое дыхание и мотающиеся туда-сюда глаза.       Хотелось сигануть прямо с этого балкона, чтобы не оборачиваться, не видеть его усмешки, означающей, что она снова проиграла, пытаясь остаться при своем.       Вот и чего пришел, упертый? Черта с два Лу станет оправдывать его ожидания. Пусть говорит первый.       В гнетущей тишине прошла целая минута. Потом в воздухе словно запахло опасностью. Спиной псионичка отлично чувствовала нарастающую на лице инквизитора ухмылку, но так и не отреагировала.       Наконец, Жонсьер выдохнул:       – Опять убежали от меня, Рид. Я Вас настолько пугаю?       Она не удержала раздраженного цоканья. Ответила, по-прежнему не оборачиваясь:       – Не пугаете, а бесите.       – Pardon, Мадемуазель, это взаимно.       – Я разочаруюсь, если в следующий раз Вы за это извинитесь.       – В следующий раз, надеюсь, мое общество Вы найдете более приятным, чем… простите, банальное созерцание города.       – Зря. Город прекрасен.       – Что ж, Вы в чем-то правы.       Затем послышался шелестящий, хлесткий звук неясного происхождения, и псионичка почувствовала, как через секунду Жонсьер накинул на ее обнаженные, действительно немного подмерзшие плечи свой пиджак. Чтобы сделать это, совсем не обязательно было склоняться, однако следующая его реплика отзвучала у самого уха Лу.       – Formidable…       Тихий, вкрадчивый шепот растекся дрожью по коже. Боковым зрением она заметила, что глаза Жонсьера были направлены на сияющие множеством огней высотки, но то, с какой тягучей интонацией он повторил ее последнюю фразу, прекрасно показало, что это было больше обращение, чем описание. И главное – адресованное вовсе не Нью-Пари.       Щеки неминуемо вспыхнули, а сердце понеслось в груди со скоростью мотоцикла.       Настолько явных заигрываний прежде не случалось. Не стерпев, Лу все-таки окинула Жонсьера растерянным, волнительным взглядом.       Отстранившись, он просто улыбался ей. Казалось, вполне искренне, как-то по-доброму довольный тем, что сумел сделать приятно.       Все более и более разнообразные ипостаси инквизитора сбивали с толку тем, до какой степени быстро сменяли друг друга.       Жонсьер смотрел Лу в глаза долгие несколько мгновений, прежде чем отступил в сторону и оперся о парапет поясницей.       Запахнув большой, но уютный мужской пиджак поплотнее, псионичка снова метнула взгляд на улицу и сыронизировала:       – Да ладно, Жонсьер, Вы умеете быть галантным?       – Вы слишком долго упускали из виду эту мою способность. Хотите?       Он протянул ей одну сигарету, которую выудил из кармана брюк. Деталей Лу не рассмотрела, но предположила, что та на самом деле лежала в пачке, просто движение вышло быстрым. От такой поспешности захотелось улыбаться, поэтому она одернула себя. Ответила односложно, коротко пожав плечами:       – Бросила.       Его брови удивленно взлетели. Жонсьер закурил сам и прокомментировал после, с хитрецой:       – Решили встать на путь истинный? Похвально.       Лу прыснула. Подумалось, что он, должно быть, расстроился, узнав о ее решении. Теперь у него не получится делиться с ней тем, как сильно его раздражает некомпетентность некоторых работников Инквизиции во время перекуров на службе. Такая традиция у них сложилась, немного язвительная – выпускать пар, перемывая косточки тем, кто не нравится.       Впрочем, Лу поймала себя на том, что не против проделывать нечто похожее в любых других условиях.       А ведь когда-то на месте неугодного был сам Жонсьер. Забавно. Прикипела к нему все-таки, черт возьми.       Мысль об этом смягчила пыл псионички, так что она призналась:       – Отец бы меня по головке не погладил. Да и денег на сигареты уходит столько, что впору задуматься о том, правильно ли я их распределяю.       Судя по всему, внезапное откровение заинтересовало Жонсьера. Он настойчиво попросил:       – А расскажите о нем. Об отце.       – С чего бы?       Пополам с дымом из инквизитора вдруг вырвалась какая-то горькая усмешка.       – Ну, своего отца я почти не знал. Вот и собираю у всех подряд житейские истории о том, каково это.       – Что случилось? – не удержалась от бестактного вопроса Лу.       Но Жонсьер, видимо, привыкший к ее напору, отозвался спокойно. На его лице не дрогнул ни один мускул.       – Он погиб, когда я был еще совсем мальчишкой.       Псионичка истерически хохотнула. Тогда инквизитор все-таки немного нахмурился.       Чтобы опередить его недовольный вопрос, Лу поспешила пояснить:       – Мой тоже. Вероятно, история получится не особенно интересной.       Жонсьер потушил сигарету о каблук черной лакированной туфли, затем выпрямился, одарив Лу сочувствующим взглядом, и заявил:       – Все же спустя столько лет Вы его вспоминаете. Значит, есть что рассказать.       Она помолчала недолго, обдумывая, чем можно этот выпад парировать, а потом сказала:       – Окей, но только если Вы в ответ расскажете о своем.       К удивлению Лу Жонсьер кивнул; пришлось выложить:       – Папа был человеком принципиальным и пробивным. Мы жили в маленькой, Единым забытой деревушке, но даже во всем этом унынии он никогда не оставлял надежды на лучшее. Рядом с ним всегда пахло углем, но еще было спокойно и радостно. Он все время что-нибудь пытался придумать. Одно из самых стойких моих воспоминаний из детства – ежегодные сплавы на байдарке. Он тащил нас с мамой к речушке за деревней и уверял, что тот, кто откажется участвовать, десерта вечером не получит. На самом деле, мы соглашались не поэтому, конечно, но легенду про «заветный пудинг победителю» все равно любили. Смешно было. И приятно на берегу реки. Свежо, красиво, все в ромашках… Он работал в шахте, честным трудом, многие годы. Там и умер.       Когда псионичка закончила свой рассказ, поняла, что тот выдался гораздо длиннее, чем она планировала в начале. К счастью, Жонсьер не дал поводов чувствовать себя сконфуженно, потому что не перебил ни разу.       Его задумчивый взгляд был устремлен в небо все то время, что Лу говорила. В конце он просто цокнул языком и скрестил руки на груди.       – Да уж, из нас двоих самая неинтересная история сегодня за мной. Мой отец служил инквизитором в Церкви и скончался именно поэтому. А из прочих отличительных черт могу отметить лишь то, что – в отличие от Вашего – за здоровым образом жизни он не гнался. Страдал алкоголизмом и затяжной депрессией.       Лу опять прыснула.       – Кое-кого напоминает. Вы еще и карьеру строите по его стопам. Я бы серьезно рассмотрела на Вашем месте смену специализации.       Жонсьер повернул на нее голову и бросил свое коронное, с остротой:       – Рид.       Псионичка оборонительно подняла перед собой руки и ответила, уже когда уронила их обратно на парапет:       – Ладно-ладно, мой тоже не во всем идеален. При всех своих достоинствах, будь он жив сейчас, оказался бы не намного старше Вас. Просто вообразите, насколько неловкий разговор состоялся бы тогда между нами тремя однажды.       Глупости лились изо рта как-то сами собой. Заметно повеселев, она расслабилась и влилась в эту странную романтическую игру в своей манере.       Инквизитора ее заявление сперва повергло в шок, а затем он звучно рассмеялся и в итоге, вместо обоюдной колкости, лишь досадно покачал головой. У Лу создалось впечатление, что так он лишний раз напомнил себе, с кем связался.       Развернувшись лицом к городу, Жонсьер посмотрел вниз, на далекие и оттого миниатюрные скверики, будто придирчиво пытаясь понять, чем таким Лу тут восхищалась половину вечера. Следующие его слова подтвердили эту догадку:       – Ну, теперь, по крайней мере, понятно, от кого в Вас такая любовь к дотошному наблюдению за окружающей средой, которую я заметил еще в нашу первую командировку за Периметр.       Его мизинец совсем аккуратно, почти невзначай задел мизинец Лу, но от этого простого прикосновения все ее метания и сомнения помножились на ноль. Глядя на профиль Жонсьера, она подумала: ничего более многообещающего, чем это лицо, в жизни не встречала.       Накрывшее с головой чувство надежды позволило осмелеть, и Лу дерзнула:       – А что еще заметили?       Он снова посмотрел прямо в глаза. Пронзительно, нежно.       Широкая ладонь медленно скользнула на вторую – поменьше. Когда их пальцы в нетерпении сплелись друг с другом, а уголки губ инквизитора приподнялись, псионичка едва не провалилась на этаж ниже от неописуемо огромного взрыва ликования в груди. В голове забарабанило наивное, но оглушительно громкое желание:       Крэп, улыбайся мне чаще! Каждый день, ладно?       Стоило так постоять всего каких-то пару секунд и решить, что лучше, невероятнее, уже быть не может, Жонсьер добавил в происходящее новую порцию мурашечного, засевшего под ребрами счастья, как только наклонился и опустил вполголоса:       – Многое, Рид, многое.       Сердце кувыркалось где-то в горле, мозги вспухли от приносящего блаженное облегчение осознания, что все домыслы и обвинения оказались ложными. Теперь совершенно ясно – он тоже все это чувствует. Тоже!       Лу прикрыла глаза, готовая прямо сейчас умереть от переизбытка ошарашивающих, но мощных, как ураган, эмоций.       В нос, по ощущениям, до конца времен забился запах коньяка. Она зацепилась за мысль о том, что никогда уже не сможет пить этот вид спиртного без нелепой, но такой очаровывающей ассоциации с Жонсьером, как раз когда он коснулся своими холодными, мягкими губами ее щеки.       Слишком откровенный, несдержанный, довольный выдох затем последовал. Лу отчаянно раскраснелась.       Пиздец. И что теперь делать со всем этим кошмаром? Хоть замуж выходи, чтобы он не смел без ее веления рассказывать кому-нибудь детали сегодняшнего вечера.       Подняв веки, псионичка почему-то подумала, что Жонсьер совершенно не против подобного расклада.       Не смотрят такими глазами на обычных неотесанных девчонок из Термитника. Так смотрят на тех, кому заведомо можно все и всюду: в дом, в кровать, в душу забраться.       Ей, честно, хотелось простоять с ним до утра. Ничего больше не делать даже. Раствориться, превратившись в прикосновение руки к руке.       Но момент безжалостно рухнул, когда в сумочке Лу, висевшей на плече, завибрировал телефон.              Псионичка отрезвилась, вспомнив, что, вообще-то говоря, находится на работе, а не на беззаботном свидании.       Сообщения, прилетевшие от Кея, заставили нахмуриться:        «Что-то не так.»        «Возвращайся.»       Она по инерции метнула взгляд на двери, ведущие внутрь, и торопливо выдохнула:       – Надо идти.       Сделала несколько шагов в сторону.       Жонсьер, не желающий отпускать ее на такой ноте, возразил:       – Постойте!       Не оглянувшись, она с сожалением решила про себя: прости, я скажу тебе все потом.       А в следующую секунду и думать забыла о своих чувствах. Когда они оба едва переступили порог, в глубине зала отгремел оглушительный, гулкий взрыв.       Лу сразу рванула туда, где в последний раз видела Приора. Однако не успела она толком сдвинуться, как потолок посыпался.       Чтобы избежать обрушения и уменьшить количество возможных жертв, Лу в одно движение вскинула руки к небу и поймала гигантские бетонные плиты, которые грузом устремились на ее плечи, на полпути.       Пока гости и персонал в панике выбегали прочь, прошло довольно много времени. Из глаз ручьями хлынула кровь, голову сдавило удушающими тисками.       В конце концов, казалось, будто сил на то, чтобы выбраться отсюда самой, не осталось совсем. Лу уже не соображала ничего. Телекинез перестал литься наружу ровно в момент, когда ее рывком схватили и потащили в неизвестном направлении.       Дальше в обрывочных, смутных воспоминаниях сохранилось только ощущение падения, чьи-то теплые руки, прижимающие к чьему-то теплому телу, и истошный, но булькающий, как из-под воды, похожий на эхо крик:       – Рид! Рид! Прошу, отзовитесь! Прошу…        ***       После выписки из больницы прошло уже несколько дней. Иво назначил Лу длиннющие – даже по меркам происшедшего – выходные, уверяя, что после ее будут ждать значительная прибавка к жалованию, почести и Орден, но пока самое главное – восстановиться.       Этим, собственно, она и занималась. Во всяком случае, предпринимала попытки.       Если в лечебнице ничего не мешало, то вот дома псионичка оказалась втянута в ворох нескончаемой суетливости.       Во-первых, конечно, требовалось увидеть всех близких, чтобы успокоить, убедить в том, что она в порядке.       Яростнее всех, разумеется, был Йонас. Он многие часы покрывал работу Лу трехэтажным матом и приговаривал то и дело нечто вроде: «Просто не верится! Как ты в этот раз-то выжила, чокнутая?!» Сначала требовал уволиться. Потом – непременно сходить к мозгоправу. Ну а в конце смягчился до настойчивых просьб приезжать к нему в клинику каждые два дня до конца внепланового отпуска, чтобы он мог на личном опыте проверять, хорошо ли проходит процесс восстановления Пси и зрения, которое немного, но просело.       Еще хилер намекал, что для самой Лу время в дороге будет сродни своеобразному воспитательному мероприятию, поскольку она сможет как бы «спокойно обдумывать свою жизнь, чтобы понять, где свернула не туда». Псионичка только фыркала в ответ на это и подобные заявления, про себя сожалея лишь об одном: добираться каждый раз приходилось на автобусе, так как лечащий врач строго-настрого запретил садиться за руль в ближайшие несколько месяцев.       Тем не менее Лу знала, что это необходимо, да и друг на самом деле заботу проявляет – пусть и своеобразно. А с остальным готова была мириться.       Увы, во-вторых, перед псионичкой стояла задача поддерживать реабилитацию довольно строго: выполнять сложный комплекс упражнений для глаз несколько раз в день, медитировать, даже питаться определенным образом.       Морока, одним словом.       Но вот настал вечер пятницы. Все дела позади. Можно спокойно лежать и разгонять мысли и воспоминания с наушниками в ушах.       Она еще раз собирала в своей голове кусочки пазла о произошедшем теракте, которые удалось услышать от разных людей, чтобы взглянуть на все это полноценно.       Когда отзвучал «бум», Кей первым делом вывел из здания Приора. Гаспар Блан куда-то трагически испарился, а Жонсьер остался с Лу рядом до самого конца, затем вытащил ее на тот самый, еле живой балкон второго этажа, с которого сиганул вниз, спасая им обоим шкуры.       Дальше он поехал с ней в больницу и потом долго-долго сидел в приемной, потому что в реанимацию его по понятным причинам никто не пустил. Но даже так инквизитор оказался немерено упертым – одна из медсестер по секрету жаловалась Лу, что выпроводить Жонсьера удалось только на вторые сутки, стараниями половины отделения.       И тогда, и сейчас мысль об этом рождала на лице довольную, непомерных размеров, улыбку.       Что уж там, да Лу откровенно не терпелось повстречать его лично, чтобы увидеть, прочитать собственными глазами наверняка удивительно разнообразную гамму эмоций во всем, таком обычно лаконичном, собранном образе: тревогу, смятение, облегчение, восторг.       Однако из-за всего этого буйства забот Лу едва могла выкроить свободную минутку даже на себя, и позвонить или написать ему все никак не получалось. К тому же она подозревала, что Жонсьер сейчас занят делом подрывников по уши, преследуя тушу заведомо покойного советника Блана. Так что отвлекать не спешила.       Внезапно раздался дверной звонок. Лу, самым безобразным образом выдернутая из чертогов разума, подскочила. На полпути стащила наушники, недовольно размышляя, кого это нелегкая принесла. Честно, принимать гостей не хотелось.       К удивлению, и не пришлось. Оказалось – курьерская доставка. Сама Лу ничего не заказывала, но когда услышала имя отправителя, сразу внутренне подобрела ко всему этому мероприятию. Оплачено, понимаешь, красивенько упаковано – только подпиши уведомление о получении и загребай лопатой.       Перформанс, конечно, устроил Марк Жонсьер.       Пафосный павлин. Но галантный, как тысяча рыцарей.       Едва за курьером закрылось дверь, Лу с восторгом оглядела подарки.       Большущий, ослепительно белоснежный букет ромашек с трудом водрузила на обеденный стол. С трудом – это потому что найти для него вазу, подходящую по размеру, удалось не сразу.       Затем взяла две коробки, прилагающиеся к цветам, и побрела обратно к кровати, чтобы распаковать их там. Обе были симпатичные, в темных глубоких тонах, но разного размера. Поддавшись спонтанному порыву, Лу сначала открыла ту, что поменьше, хотя и заметила, что к большой прикреплено какое-то послание.       Внутреннее коварство шептало: сейчас я как загляну внутрь не по сценарию и раскушу тебя, раньше, чем меня возьмут твои красивые слова!       Ну, она так и поступила. Заглянула. Вот только почувствовала себя одновременно выигравшей и проигравшей.       Жонсьеру все же удалось поразить Лу безо всякого пояснения. Псионичка буквально завизжала, обнаружив в коробке штук десять плиток темного шоколада самых разнообразных видов.       Бывало, они вдвоем выпивали. Обычно что-нибудь крепкое: виски или бурбон. Инквизитор предлагал, как закуску, похожую на эти плитку, разламывал ее на фрагменты; в таком виде она и лежала на столе между ними, и Лу приходила в полный восторг. Во-первых, потому, что сочетание всегда получалось отменным, а во-вторых – потому, что иногда она, азарта ради, ну и удовольствия, незаметно, ловко подцепляла себе больше чем один кусочек за раз.       Однажды Жонсьер поймал ее на этом, и она призналась, что больше всего на свете обожает горький шоколад, за что все близкое окружение поглядывает на нее слегка косо и с недоверием…       Он тогда усмехнулся, осмотрел Лу с вызовом, а после заявил, как будто бы даже одобрительно:       – Чудачка Вы, Рид.       – От чудака слышу.       Сейчас, сидя перед своим небольшим алтарем с сокровищами, она никак не могла заставить сердце угомониться. До умопомрачения радовало осознание того, что он запомнил не только про папины цветы, но даже такую мелочь…       В голове не укладывалось, что могло бы быть круче того, что Лу уже увидела, однако всё-таки вторая коробка тоже интриговала. В основном габаритами. По сравнению с первой, она была просто огромна.       Псионичка чисто из вредности решила снова сначала разобраться с содержимым, а потом уже прочитать записку.       Лицо вытянулось от неожиданности. Следующим сюрпризом Жонсьер преподнес ей потрясающую великолепием пару обуви. Тонкая, острая шпилька, изящная застежка и оттенок – бордо – почти кровавый, опасный.       Удивленная, Лу поспешила примерить туфельки и вскоре поразилась еще больше – тому, как легко и выверено они подошли ей.       Наверное, Жонсьеру пришлось уточнять размер у Даниэль. Вот умора. Каких же, должно быть, усилий им обоим стоило держать лицо в этом разговоре.       Посмеиваясь, псионичка стащила обновку и бережно отставила ту в сторону. Потянулась, наконец, к несчастному посланию, немного неаккуратно отделила его от крышки большой коробки; принялась читать, рухнув спиной на матрас:       «Дорогая Лу Рид,       Прекрасно помня Вашу колкость по поводу неудобных каблуков, я очень удивился тому, с какой прытью Вы бежали в них к Приору…»       Она с усмешкой подумала: слишком хорошая память, пожалуй, может стать проблемой.       «…но также понимаю причины столь своеобразного неудобства, распространяющегося исключительно в мой адрес.       Прошу Вас дать мне еще один шанс. Я им не злоупотреблю и постараюсь сделать все для того, чтобы изменить всегда такое коварное первое впечатление.       Например: позволил себе вольность и решил, что эти туфли, взамен прежних, на Ваших ногах смотрелись бы восхитительно…»       Лу на мгновение прижала письмо к груди, отмечая про себя провокационность их цвета. Глупо хихикнула.       На что ты намекаешь, старый извращенец?       Ладно. Я надену эти чертовы туфли на первую же нашу встречу, вот и проверим твою стойкость.       «Надеюсь, небольшие дополнения к основному подарку поднимут Ваше настроение…»       Псионичка округлила глаза, едва не присвистнув. Разница в понимании размеров и значимости между ними отличалась кардинально, но что-то внутри Лу замирало в предвкушении, от мысли о том, что с ним у нее есть перспектива получить новый, гораздо более приятный взгляд на многие ситуации.       «…настолько, что Вы отважитесь вернуть мне пиджак…»       А вот это заявление вызвало ярый внутренний протест.       Лу госпитализировали прямо в классическом коричневом пиджаке Жонсьера, а после, перед выпиской, вручили обратно, в ворохе других личных вещей.       За дни, почти приклеившие ее к дому, он действительно стал в некотором смысле личным.       Лу не расставалась с ним: то носила просто так, словно майку, на голое тело, то, случалось, прижимала к себе вечерами, как дети прижимаются к мягким игрушкам перед сном.       Аромат духов Жонсьера оказался невероятно стойким. Опутанная им с ног до головы, она спала спокойнее, чем когда-либо.       Почти хотелось высунуть язык, демонстрируя недовольство пустоте.       Я верну его, только если ты сам ляжешь сюда, зараза!       «Знаю от Ваших коллег, что Вам уже лучше, и обещаю в скором времени проверить это лично. Работа, увы, душила меня всю неделю.       Но все же, несмотря ни на что, берегите себя, прекрасная и неудержимая Валькирия.       Искренне Ваш, Марк Жонсьер.»             После всего прочитанного желание кататься по постели восторженной колбаской долго боролось с желанием выкрикнуть какую-то несуразную, влюбленную нелепицу. Но победило в итоге третье.       С краснющими щеками и почти сведенным от нескончаемой улыбки лицом Лу отложила листок, затем порыскала рукой, пытаясь отыскать затерявшийся в складках простыни телефон. Через минуту напечатала довольное:        «Я и правда чувствую себя неописуемо лучше. А особенно теперь. Спасибо.» «Счастлив знать. Это меньшее, что я мог сделать в благодарность за свое очередное спасение.»        «На этот раз мы квиты.» «Не согласен. 2:1 в Вашу пользу.» «Мне приятно, но это перебор. Хватит флиртовать, Жонсьер.» «А мы с Вами флиртуем?» «Хотелось бы.» «Тогда почему просите остановиться?» «Не в рабочем чате.» «Похвальное рвение, Рид. А если бы я предложил Вам что-то помимо работы?» «Я бы попросила Вас называть меня просто Лу.» «То есть не отказались бы?» «Вы еще ничего не предложили.» «Так. Рискну. Завтра Вы свободны?» «Хороший вопрос.»       Тут она вышла из диалога и выждала несколько минут. Хотелось заставить его помучиться неопределенностью, как бы в отместку за столько дней собственного мучения.       Все время Жонсьер отвечал без единой запинки, сразу же. Даже сейчас, несмотря на паузу, его статус значился «онлайн». Лу самодовольно усмехнулась, представляя, как инквизитор изводится в ожидании ответа. Наконец решила сжалиться: «После двух часов дня.» «Откуда Вас забрать?» «Больница номер семь в Центре.» «Все точно в порядке?» «Не паникуйте. Там работает мой друг. Мы запланировали встречу в его обеденный перерыв.» «Я не паникую, а выражаю беспокойство.» «Пока Вам следует беспокоиться лишь о том, что я могу и передумать, если будете дальше занудничать, Жонсьер.» «Просто Марк.» «Такой расклад мне нравится куда больше.» «Поедем смотреть на природу?» «Куда захотите поедем. Но еще мне хотелось бы показать Вам нечто особенное.» «Не признаетесь раньше времени?» «Ни за что.» «Тогда до завтра, Марк.» «До встречи, Лу.»       Когда все закончилось, псионичка не удержалась и прочитала переписку еще раз. Глупая улыбка озарила лицо, стоило понять, что она, сама того не планируя, развела из упреков самые настоящие заигрывания. Которые не остались без столь желаемого ответа.       Зацепилась глазами за последнее сообщение Жонсьера и невольно покрылась мурашками. Что если он вскоре шепнет этим своим мурчащим, хриплым голосом ее имя?       Ох, фантазия разыгралась не на шутку. Лу поерзала, представляя на своей шее цепкие, натренированные руки, красные от беспощадных ударов ягодицы и издевательски нежные, контрастирующие со всем прочим, поцелуи.       Захваченная вожделением, она открыла фото, воцаряющееся над окном диалога, и принялась пытливо разглядывать черты инквизитора.       Момент, в котором застыл на этом снимке Жонсьер, идеально отражал суть его характера: запечатленный явно профессиональным фотографом, он стоял в три четверти к камере, сцепив руки за спиной, и, судя по мимике, спорил с кем-то. Горделиво так, демонстрируя превосходство.       Красивый. Сука, до невозможности красивый.       Выточенные скулы, тонкие изящные губы, острый взгляд, внушительных размеров нос.       Вот бы этим носом – да между ног…       Уже не было сил терпеть напряжение. Свободная рука змеей скользнула под резинку трусов. Не отрывая пристальный, жадный взгляд от экрана, Лу наградила себя несколькими умопомрачительно приятными касаниями. Задышала тяжелее, пытаясь сдержать тихие постанывания.       Щекотало ощущение, будто Марк, не зазря получивший звание одного из лучших дознавателей, мог бы сейчас подозревать, чем она тут занимается.       Губы собрались в ухмылке.       Давай, подсмотри как-нибудь. Можешь даже позвонить, послушать. Все равно ни звука не получишь, зараза.       Игра с собственным разумом только распаляла. В какой-то момент псионичке даже почудилось, что, как и всегда, немного прищуренные внимательные карие глаза, смотрящие на нее с фотографии, загорелись живым, игривым блеском.       Ну просто шик. А какой же он в реальности, учитывая то, как сводит с ума одними домыслами?       Лу откинула телефон и опустила веки. Фантазии о Жонсьере вспыхнули ярче, стали еще более откровенными.       Что ж, посмотрим, что будет, если кончить на тебя, инквизитор.       Может, отпустит наконец.       Затем она нахмурилась, задвигала пальцами быстрее, широким движением размазала смазку по клитору. Уже сейчас, еще до того, как все случилось, что-то внутри яростно противилось этой мысли.       На самом деле хотелось, чтобы крышу сорвало начисто. Чтобы завтра одним пикником они точно не отделались.       А воспоминания о взглядах и касаниях тем вечером подсказывали: именно так и случится.