а бля

хокинс встретит макс мерзким, проливным дождем. тем самым, что с наслаждением вписывался в рыжие волосы. казалось, сама природа, обычно равнодушная, решила подыграть всеобщему издевательству. что уж говорить о матери, прибывавшей в воодушевление от прекспективы вернуться в этот затхлый рай?  въевшийся в стены запах кофе, сигарет и виски, исхудавшая, как и сама макс, электропроводка — всё это, видимо, казалось матери милым и уютным. от розовых очков на чужом носу сводило челюсть. отчим же искренне радовался пыльному дивану, что готов принять его в свои объятия вместе с неизменной банкой пива.  а ведь два года назад макс была готова вцепиться в эти обои, биться на полу в истерике, лишь бы не переезжать. потому что кое-кто её здесь держал.  поздравьте, кстати, этого "кое-кого" — он по ней не скучает. школа скоро будет позади, жизнь мчится вперед и в ней нет места для рыжеволосых призраков прошлого. бывшая любовница? даже тень её не мелькает в мыслях. ему просто некогда.  хотя… жизнь насмешница иногда даёт сбои: вдруг на чужом человеке — знакомый аромат духов, обманчиво похожие голубые глаза. а та самая резинка с рыжих волос, как назло, оказывается поверх всех безделушек в шкатулке, напоминаная, что некоторые вещи не так легко выбросить.  майк почти не скучает. то есть, нет, совсем не скучает.  и дальше всё было бы также стабильно, если бы не дастин со своим вечным «говорят». и именно сегодня, когда всё шло так хорошо: контроль над эмоциями держится мертвой хваткой, спокойствие, присущее образу человека, который давно переступил за детские понятия о первой любви. но этот дастин, разносчик слухов, сказал:  – говорят, мейфилд обратно прикатывает.. – бросает дастин как бы не впопад, продолжая ковырять школьный обед вилкой. – мне плевать, дастин.  фраза вылетает резко, с той интонацией, с которой обычно заканчивают ненужные разговоры.  слух о возвращении макс гуляет меж его знакомых всю неделю. майк методично убеждает себя в том, что это выдумки, чья-то больная фантазия. но макс, к несчастью, чудом не была.  – я просто подумал, что тебе это будет важно.  – мне это не будет важно, дастин.  только вот у горле пересыхают проволоки, когда майк видит её в одном из кафе «старкорта». рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, какая-то серебряная блестючка на шее, и руки, отхватывающие блокнот для заказов в руках.  официантка. ну конечно. макс всегда умела находить самые нелепые способы напомнить о себе. макс устроилась сюда, чтобы поднакопить оставшуюся сумму на переезд — через месяц ей восемнадцать и как только она станет совершеннолетней, клянётся, пропадёт из этого дырявого хокинса.  смешно. все кажется смешным — как майк приводит в это кафе свою девушку; только на самом деле, девчонка – просто подруга, но об этом макс узнает позже; как макс, завидев его, отдаёт заказы от его стола своим коллегам, потому что знает — пересечься с ним взглядом и заказанный кофе нарочно окажется на его коленях. майк за это время вырос — два года осели широтой в плечах и во вздыбленных кудрях. макс же, по его взвешенному мнению, не изменилась вовсе — разве что волосы отрастила и теперь медовые реки стекают вдоль поясницы. только это майк позволяет себе замечать — не более.  не то, как она на перерывах выходит курить, сбрасывая фартук, остается в облипающим топике — эти два года калифорнийск волн, её вечно наглых друзей, не прошли даром.  возможно, макс и майк еще не доросли, чтобы вести себя как взрослые. возможно, травма еще не зажила и истекает кровью. сомневаться в чужом совершенстве также легко, как и идеализировать чужой провал, подкрепляя ничтожность перекладыванием ответственности.    макс закуривает за углом кафе, будто хочет выдохнуть весь хокинс разом, пепел падает на резиновые носы конверсов. майк, выходя из кафе, блекнет при виде рыжих волос — долбанного солнечного взрыва. потому что он неожиданно понимает, что не готов. не готов вовсе, хоть и сотни раз твердил себе обратное. он хватает свою спутницу за руку, назло слишком крепко переплетая с ней пальцы.  – ты её знаешь? – девушка тянет его за рукав, следя, куда соскользнёт его взгляд. – нет.  ложь дается слишком легко, слишком привычно, слишком естественно — будто бы он повторял это себе тысячи раз, будто бы вся его жизнь давно превратилась в одно сплошное "нет".  макс обернулась, ощутив на себе вес тяжелого взгляда. легкие заполнились дымом и она очень не хотела его выдыхать — вот бы задохнуться.  рыжеволосая продолжала смотреть ровно, делая, может вид, что не узнала. подумайте только — сколько в хокинсе кудрявых? но только майк знает (или знал?) её слишком хорошо, чтобы не заметить, как сжались пальцы на сигарете — маленькое предательство тела, выдающее то, что лицо прятало безупречно.  взгляд макс соскользнул по чужим переплетениям рук, она поморщилась и выронила сигарету. притушила окурок подошвой и ушла. – пойдём? – спросила подруга. – пойдём – согласился майк.  где-то там, за поворотом, макс уже натягивала бейджик, стирая с лица всё лишнее, делая вид, что не признала майка. игра — знакомая до боли, с выученными правилами — началась. только обстоятельства другие. да и люди, тоже, поменялись.  хокинс тонет в ливнях, макс — в работе. она делает всё, что требуют: улыбается клиентам, варит кофе, относит заказы. надо бы поскорее получить зарплату и собирать вещи. но время здесь протекает странно: минуты липнут к пальцам, часы путаются под ногами, а дни — серые и бесформенные - сливаются в одно бесконечное "пока что". майк, видимо, стал постоянным клиентом этого кафе. заходит после уроков, притаскивает свою подружку. макс видит его в бликах на кофейной пенке, в отражении витрин хлебобулочных изделий, за столами, всё ближе и ближе подбирающихся к её стойке. только их она игнорирует, а жаль, майк бы оставил ей на чай пару центов — для приличия.   – ты вообще слушаешь меня? – подруга (элли, кажется, её звали) щелкает перед его лицом пальцами.  – конечно – бурчит майк, но не может вспомнить ни одного её слова. в воздухе пахнет кофе, теми самыми духами и морской солью — откуда здесь море появилось - не понятно. майк ненавидит этот запах, потому что приелся уже не то, чтобы в кожу, а в самые нервы. макс в этот момент роняет поднос. красивые кружки разбиваются и содержимое в них остаётся на полу цветными пятнами. она останавливается на пару секунд, а потом, собрав особо крупные осколки, идёт в подсобку. – какая неуклюжая – хихикает элли, прикрывая трубочку меж губ аккуратными пальчиками.  майк встаёт так резко, что ножки стула мерзко визжат по полу. – я пойду  – что?! – удивляется элли. – но мы ведь даже.. – мне надо.  он не бежит за макс, не подумайте. ему просто надо провериться. и почему-то просто в подсобке. это помещение — склад швабр и клинниговых средств, тут пахнет влажным подвалом и чем-то, что напоминает газеты. макс, обернувшись со шваброй в руках, чуть не спотыкается на месте от неожиданности. майк.  не призрак, не галлюцинация. это сбивает с толку и ломает восприятие. они оба на секунду замирают, будто не варят, что это реально. не игра света, не иллюзия.  сердце макс бьется так быстро, что кажется, он должен его слышать. – ты всегда так профессиональна? – спрашивает майк, перекрещивая руки на груди. рыжеволосая замирает от того, что его голос звучит холоднее и взрослее, в отличии от того, каким она его запомнила. – а ты всегда так навязчив? – макс ставит швабру в ближайший угол и отряхивает руки. – ты вернулась. – наконец выдавливает он.  – ого, гений очевидности. – насмешки её растворены попыткой равнодушия. только горькая улыбка на лице скрывает, что впервые секунды края губ честно поползли наверх по привычке. раньше при виде его всегда хотелось улыбаться. повезло, что не смеяться. – я ненадолго. – что, опять сбежишь? – майк в усмешке поднимает бровь и наблюдает, как злость берёт её веснушчатое лицо; поцелуев солнца на щеках стало больше.  – ты два года даже не пытался связаться – защищается она. – значит, я была права, что между нами не было никаких чувств. майк морщится и, вскидывая руки, начинает: – ты уехала! ты решила всё сама, без меня.  макс закатывает глаза.  – ты же знаешь, что это не было моим выбором! или что, моей семье теперь с тобой консультироваться нужно?!  – не твой выбор?! но ты могла бороться!  щелчок. не в реальности, внутри макс. пистолет терпения дал осечку. что он только что сказал?!  она оставляет ему пощечину — звонкую, горячую, ровно по красивой скуле. ладонь горит, но его лицо, кажется, горит сильнее. он хватается за скулу, но в глазах — не ярость, а вроде что-то облегчения. будто бы он этого и ждал.  он открывает рот, но макс не даёт вставить ему и слова:  – в тот день ты стоял неподалеку. я видела тебя, майк. и ты меня тоже видел. но ты просто стоял.  бум-бам, уиллер. выстрел, попадание. – я ждал. – наконец говорит он. – ждал, что ты вырвешься также, как вырывалась от меня.  тишина.  молчание опять догнало макс и ударило поддых — ей тяжело дышать. за дверью смётся элли и громко просит майка выйти. макс кидает внимание на дверь и разочарованно ухмыляется: – иди к своей девчонке. её не заставляй ждать.  и прежде чем он успевает ответить, макс отворачивается к шкафу и делает вид, что майка здесь нет. потому что если она дальше продолжить ощущать эту ситуацию — сломается. а она не может позволить увидеть ему это. парк возле старкорта не был живописным, скорее, привычным. по вытоптанным дорожкам здесь редко проходят люди, особенно, сегодня, когда небо затянуто серыми тучами.  макс сидела на траве под облысевшем деревом и смотрела, как ветви качаются над её головой туда-сюда. ветер здесь был другим — не соленым, не мягким, как в калифорнии, а валям, будто и он устал от хокинса.  и макс начинает верить, что, похоже, её прокляли: как только мысль скачет не туда, заставляя закрыть глаза от безгадёги, причина переживаний появляется за спиной.  макс не верит в судьбу, что уж говорить о посланиях вселенной — вера была ей не близка. только вот, видимо, кто-то там, сверху, нарочно подставляет ей такие события: – место занято? – майк видит, как её плечи, прячущиеся за рыжим хвостом, напряглись. – весь парк твой – бросает макс, ежась в джинсовку.  он садится на траву в полуметре от неё. достаточно близко, чтобы слышать дыхание. достаточно далеко, чтобы прикасаться. молчание. они оба ненавидят тишину, но позволяют ей быть. потому что любое слово могло стать зарождением того разговора, которого никто из них не хочет. – ты что, следишь за мной? – все-таки спросила макс глухо, смотря на свои вытянутые ноги. рассмотреть просвечивающиеся сосуды и яркие вены, казалось самым интересным способом в преспективе не пересечься с ним взглядом. – весь мир не крутится вокруг тебя, мэйдфил.  она усмехнулась. майк сорвал травинку и прокрутил в пальцах.  – почему вернулась?  – не вернулась. просто застряла. ветер шевельнул листья над ними и первые невинные капли дождя упали на макушки. – надолго?  –  нет.  он кивнул, будто бы этого ответа ему было достаточно. никакой конкретики, никакой точной даты — оставила ему просторы для догадок.   – а ты зачем здесь? – спрашивает макс. бросает быстрый взгляд на лицо: его губы задумчиво скривились. – просто хотел проверить. – что?  – как это — быть рядом спустя два года. тишина. где-то кричит ворона — одинокая, не стройная. – я не могла. – говорит макс, вставая с травы, отряхивая брюки, только прилипший к ткани зеленый цвет не так просто убрать. – я знаю. – соглашается майк, понимая, что она говорит о своём переезде.  макс хватает сумку с земли и закидывает её на плечо — брелки звенят.  – завтра. – его рука дрогнула. макс проследила за его пальцами, отбивающие неизвестный ритм. – что?  – ты будешь здесь завтра?  – без понятия. – она пожала плечами, словно этот вопрос не сбил её с толка, словно он только что не позволил ощутить то, что макс давно назвала жалостной надеждой. – соври мне.  – тогда.. тогда меня здесь не будет.  дождь усилился. майк остался сидеть на траве, мокрый и глупый. он все еще крутил в пальцах ту травинку. а она все еще не обернулась. нельзя сказать, чтобы злоба и мелочное тщеславие были чужды макс — нет, едва ли каждая девушка, ступавшая на порог взрослой жизни, могла избежать этих чувств. и что тогда делать? только наполнять душные, долгие вечера в этом трейлере; только спросить с матерью о том, кто больше виноват — дочь, что не может отпустить или мать, что не могла просить за вечное избегание семьи?  в любом случае, язвительность макс скорее была бронёй, чем прекспетивным холодным оружием. она кололась, но, впервые, не добивала — не потому что стало жалко, а потому что силы вкладывать в слова настоящую злость, кончились. даже теперь, когда мать капалась с гадко-сладкой улыбкой в старых ранах макс, макс доказывала что-то больше не ей, а своему отражению в кухонных часах — «я не такая. я давно выросла». но только отбившие стрелки шести часов вечера не дали подтверждения этому — она не пришла на встречу, которую не обещала, но о которой соврала.  лукас по телефону одаривает её улыбкой. макс чувствует, как плавятся динамики. жаль, что она не может показать ему такое же предвкушение, ведь и не предвкушает вовсе. нельзя сказать, что макс пришла на эту.. вечеринку? ради того, кто точно будет здесь из-за дружеских связей. нет, прийти сюда только ради майка было бы слишком просто. она пришла, потому что хотя бы здесь можно было на время отключить голову благодаря алкоголю и пересидеть ночь.  макс не нарядилась в красивое платье — девчачие наряды были ей чужды и казалось, не по фигуре; да и ради кого здесь стараться?  рыжеволосая сразу же схватила пластиковый стакан и опустила в пунш, чтобы напиток заполнился до краёв.  майк замечает её с порога: она слишком звинченна, громко смеётся, слишком неестественна. всё в ней "слишком". она уже выхлебывает третий стакан. или четвертый? счёт потерялся где-то между горьким послевкусием и громкой музыкой с, отбрасывающим световые блестки, диско-шаром. она пьяная. не до потери сознания, но углы мира становятся мягче и на многих знакомых людей — кто даже не поинтересовался, куда она пропала, когда переехала — не так страшно смотреть. макс теряется где-то среди толпы, ловко уворачивается плечами от чужих локтей. теряется ровно до тех пор, пока не находит на себе взгляд майка.  все её шаги, приближающиеся к майку, можно списать на алкоголь. но, кажется, это что-то более личное, чем пунш.  – танцуешь? – поинтересовалась макс, облакачиваясь на одиночный барный столик. – ты пьяная? шатаешься. – едва улавливает её майк, когда при очередном шаге, она путается в шнурках. – это не я. – она ткнула пальцем, но осталась в миллиметре от прикосновения. – это пол. неровный.  майк фыркнул.  – ну да. весь хокинс для тебя перекосился.  – наконец-то – макс откинула голову назад и рыжие волосы рассыпались по плечам. – хоть кто-то начал стараться.  музыка, знакомая такая, осела в голове риффом. мир сузился до приметивных аккордов. такие же, которые играли, когда этот мир они делили друг для друга. даже если в этом мире были только они одни.  – ты так и не ответил – её голос дрогнул в трезвости – танцуешь?  он не ответил – тоже удивился знакомому треку. только схватил за кисть сильно, будто боясь, что она вот-вот исчезнет, — в этом шуме, в толпе — как и два года назад.  а она?  она засмеялась. слишком громко, нарочито, обнажая зубы.  если бы кто-то сейчас присмотрелся — по настоящему, присмотрелся — то увидел бы, что в её глазах не столько веселья, сколько отчаяния, что ностальгия опять забирает её. и как же больно, что настоящее позволяет создать иллюзию, что прошлое не потеряно.  они танцуют. не как любовники, даже не как бывшие любовники, а как два сумасшедших друга, которые забыли, что между ними было что-то больное. и она забывает, как они вообще оказались среди толпы. но майк из всех людей, знакомых ей когда-то, — меньшее зло. потому всё остальное — эти взгляды, усмешки – давит намного сильнее, чем его руки. макс опять усмехается и на секунду ей кажется, что они снова там — в его спальне, под эту же песню; взросление тогда казалось проще.  – закрой глаза – говорит макс, заметив его сметение. – что?  – просто закрой. обещаю, я тоже не буду подсматривать.  майк смотрит на неё — на её улыбку, яркие веснушки и смешные рыжие ресницы, дрожащие.  он подчиняется. вот они — два идиота посреди "танцпола" с закрытыми глазами, неловко, но привычно смеющиеся, чувствующие друг друга без единого взгляда. макс знает, где он, даже не видя. знает, что его рука найдёт её, даже если она отпрянет. знает, что если сделает шаг влево — пойдет за ней.  потому что так было когда они действительно по-настоящему умели жить. и на мгновение — всего на мгновение — кажется, что они не изменились: макс все еще осталась рыжей стервой, приползающая в его постель, а майк — мальчишка, что вместо обычного секса пытался подарить ей любовь.  завтра. обо всём можно подумать завтра. о том, что ничего не изменилось и предстоящее "завтра" напомнит им, что они сделали ошибки. большие такие, что вражда – теперь уже настоящая – поселилась в сердцах именами друг друга. в этот раз всё было серьезнее. мама стояла с помятым билетом — в Калифорнию, в один конец, на котором была фамилия макс. она сжимала его так сильно, что бумага ненавистно врезалась в пальцы. мать пнула стоящий под ногами чемодан, что макс собирала вчера целый день. – сбежать от нас решила, да?! – огрызнулась мать и бросила билет. показалось, что он порвался.  – да какое вам дело-то?! – заверещала макс.  – дело? – мать подошла ближе, смотря исподлобья. – ладно отчиму, но мне то ты ничего оставить не решила?!  – так дело в деньгах?! дело в том, что вы ожидали, что я вам что-то оставлю?! – макс сщурилась – на что?! на пиво?  – так мы еще и алкоголики? – мать с усмешкой раскинула руки. – ты опять убегаешь, да, макс? как в свои пятнадцать?!  – возьму и убегу!  неожиданно, в кухню вошёл отчим. он казался разозленным, но не так истерично, как мать. он всегда был расчетливым человеком, с конкретным планом в голове. видимо, и схватить макс за волосы он тоже планировал. он кинул её на пол, как дешевую псину и пригрозил: – никуда ты не уедешь.  макс, захлебываясь, проскользила по полу к вжлздой двери, и спотыкаясь, повисла на ручке, выбегая из дома.  как в свои пятнадцать. как в свои пятнадцать макс бежала туда, где было безопаснее. грязь под подошвами хлюпала, макс не ощущала боли на содранных коленях об порог.  дом уиллеров выглядел также, как и три года назад: покосившаяся веранда, протертый диван на крыльце, тресиоуь окно в гостиной, которое никто так и не заменил. макс застыла перед дверью, вдруг осознав абсурдность ситуации. но рука постучала раньше, чем она могла бы передумать. майк стоял на пороге в растянутом свитере, с телефонам в руках — видимо, собирался кому-то позвонить.  – макс? – он испуганно оглядел незванную, промокшую гостью. – можно переночевать? – её голос сорвался на хрип, как бы она не пыталась казаться сильной – из дома вышвырнули.  он не отвечает, но все-таки этого сожаления в глазах было достаточно, чтобы макс наконец-то переступила через порог.  – ты выглядишь ужасно. – бросает он, протягивая ей плед с кресла. – спасибо, что заметил. – она закатывает глаза и швыряет плед обратно. – я как раз хотела спросить, нравится ли тебе мой внешний вид.  майк, не говоря ни слова, ведет её за собой. пока они поднимаются на второй этаж половицы лестницы скрипят.  – почему пришла? ты могла бы пойти к лукасу, дастину, да к кому угодно. – он отворяет дверь в свою комнату. синие обои теперь сменились на белые, но в глаза все также бросаются постеры. – к кому угодно, кроме меня. – он наконец поворачивается к ней и без за зрения совести смотрит в глаза. – ой, извини, что нарушила твой покой! у тебя ведь теперь новая жизнь с этой новой девочкой!  – ревнуешь, макс? – он прищуривается и звучит также злобно. – поэтому пришла? потому что знаешь, чем всё это закончится? – ты тоже не вырос, знаешь ли. – макс скрещивает руки на груди – всё также играешь в эти детские игры! – ага.– соглашается майк. даже не хочет парировать, отрицать, соревноваться в том, кто умнее, кто меньше чувствует, кто меньше любит.  и тогда — она целует его.  не из нежности. не из любви.  а потому что иначе она закричит. потому что это единственный способ заставить его заткнуться. майк замирает на секунду, но не отстраняется. он отвечает — не потому что хочет, а потому что она на вкус как зажженная сигарета, а её руки впиваются в его плечи с той же сильной, которая была у неё три года назад. она кусает его за губу, получает желанное мычание, а майк прижимает её к стене и они оба тонут — в ярости, в воспоминании, в ощущение вернувшегося мира для них двоих. – ты ведь не убежишь? – спрашивает майк. не потому что хочет, чтобы она осталась, а потому что дождь за окном все еще громыхает. макс отрицательно мотает головой. лжёт. конечно, она убежит, конечно, на утро её уже здесь не будет.  но уиллер не выдерживает первым, когда осознает одну простую истину — мейдфил сама пришла к нему, целуется отвязно и сама хочет вспомнить то, как это. интересно, были ли у неё отношения после отъезда? вспоминала ли она майка? теперь нужно сделать так, чтобы  точно запомнила. он прижался губами опять, пятясь на неё, чтобы девичьи ноги согнулись и она рухнула на кровать. она ерзает на простыне, руки дрожат, но уверенно стягивают с себя толстовку. макс подхватывает края его футболки и тянет вверх. майк тушуется. она замечает это — он весь сгорбленный, словно старается сжаться в одну точку; руками прикрывает тело.  – и что это за хуйня? – вскидывает брови макс.  – мы ведь уже спали раньше.  – это было раньше. – отвечает майк и уводит взгляд в сторону. – раньше я был дрыщем. макс заливается смехом:  – и остался такой же палкой. ты даже спортом будто бы не занимался.  она перекладывает руку на его плечи, обводит пальцами. – ты стал шире в плечах. вырос. нормально ты выглядишь, не кипиши.  уиллер тут же нагнулся к ней, заставляя замолчать, потому что это было слишком. он пролез руками под её спину, нащупал застежки лифчика и расстегнул.  они пытались себя убедить, что все те разы, что были до этого, они уже забыли. но каждый помнит как надо и как сделать так, чтобы глаза в удовольствии закатились. майк помнит, что нежностей макс не любит и специально её не провоцирует — вдруг прямо сейчас  убежит. макс помнит, что будет, если протянуть его имя и пользуется этим каждый раз, когда хочется сказать что-то глупое, что-то сокровенное. – почему, макс? – шепчет майк в процессе  – потому что я любила тебя  – макс жмурится, пугаясь собственных слов. в отчаяние цепляется за чужое тело — пока еще есть возможность, пока собственные слова остались в шаге от того, чтобы все испортить. – а сейчас? – майк отстраняется медленно, не сбрасывая с себя девичьих рук; лишь для того, чтобы взглянуть в голубые глаза, которые макс теперь не отводит.  – ненавижу.  они совершают ошибку. снова ошибку. но майк так необходимо прижимает её к себе ближе, так податливо приоткрывает губы, что все убеждения летят к чертям. скользит языком в рот, едва ощутимо прикусывает губы и выдыхает на грани стонов — или это макс выдыхает? — уже и не важно.  и в этих касаниях — столько нужды, столько смирения собственным проигрышам и слабостям, что становится дурно; понимания, что, как бы ни бросались в разные стороны — все равно каждый раз попадают друг в друга, и сопротивляться этому невозможно так же, как и позволить себе наконец остаться подле другого. и никакой злости или агрессии — лишь мягкие, но настойчивые касания губ в перемешке их выдохов; лишь сжимающиеся на плечах пальцы, скользящие по шее, зарывающие в волосы и оглаживающие скулы; лишь дрожащее понимание — я больше не способна сопротивляться. не способна, потому что все еще.. мысли отключаются, потому что фокус внимания смещается на другое, на то, что важно в конкретный момент. макс прогибается в пояснице, майк помимо всего прочего использует пальцы: вырисовывает какие-то круги, линии.  макс не тянет, не издевается так, как делала бы это в пятнадцать — чувствует, что нет на такое права. когда нужно — она ускоряется и задерживает дыхание, потому что слишком громкая, а майка хочется услышать очень сильно.  после, макс вваливается в его душ, но воду не включает. стоит.  они что, переспали только что? значит, не выросли? значит макс так и осталась той глупой пятнадцатилеткой?  она чешет ноги, царапая кожу до мелких кровяных царапин.  Майк что, видит только ту девочку в ней? и любит только ту? да на какие чувства вообще можно было расчитывать?  майк стучит три раза, потому что тишина за дверью слишком обеспокаевает. он входит, когда не дожидается ответа. под выключенным душем — голая макс, руками лицо закрывает и плечи у неё дрожат.  – макс? боже мой, макс.  – пиздец. это просто пиздец. что я наделала? опять? я же знаю, что ты меня не любишь. мне больше не пятнадцать, майк. – я знаю. – коротко отвечает он и подходит к кабинке. – и я знаю, что тебе скоро восемнадцать. и я.. макс.. люблю тебя восемнадцатилетнюю. – он хватает полотенце с сушилки рядом и накидывает на плечи макс – ты - это все еще ты, сколько бы лет тебе не было. ты не любишь нежности? но я сейчас звучу как самый ванильный критин. и мне плевать, окей?  он притягивает её в объятия, целует в макушку и в веки глаз. макс зарывается носом в шею и позволяет себе расслабиться и всем весом облокотиться об майка. – да и кажется, всегда любил.  на следующий день макс запрыгивает в старую машину, чемодан закидывает на задние кресла. в салоне пахнет сигаретами и свежим воздухом из открытого окна. она закидывает ноги на панель и пропевает песню из радио.  сидящий рядом парень смотрит, как табличка «вы уезжаете из хокинса» мелькает в последний раз. рыжеволосая отстегивает ремень, чтобы дотянуться до щеки майка и поцеловать его. майк резко поворачивается и поцелуй приходится в губы. им по восемнадцать теперь. макс и майк, вам пора просыпаться.