Пролог: Та, что обнимает Тень

Внутри него царил хаос. Это было первым, что она осознала, придя в себя. Не физическая боль, хотя тело пылало огнем чужой чакры, а неукротимый, всепоглощающий хаос. Океанское чудовище, запертое в хрупкой детской клетке, ревело от тысячелетней ненависти и одиночества. Его рык отзывался в каждой клеточке, вибрировал в костях, шептал черными тенями на самом краю сознания. Но она не испугалась. Ее звали… неважно, как ее звали в прошлом. Теперь она была Узумаки Наруто. Двадцатипятилетняя душа, познавшая огонь жизни, горы книг и тихую тоску по чужому домашнему очагу, оказалась запертой в семилетнем теле носителя Девятихвостого. В ее памяти жили знания двух миров: диплом психолога, умение врачевать чужие душевные раны; талант повара, знающий, что еда – это проявление любви; отточенные в юности движения боевых искусств, готовые в миг превратить ее руки и ноги в грозное оружие. И самое главное – жгучий, почти физический материнский инстинкт, который тлел в ней годами, не имея выхода. Первые месяцы стали испытанием. Не из-за Лиса, а из-за одиночества. Взгляды, полные ненависти, шепот за спиной, пустые полки в магазинах и испорченные продукты на пороге. Ее взрослый разум понимал политику и страх, стоявшие за этим. Но ее детское сердце, с которым она теперь была неразрывно связана, разрывалось от боли. Именно тогда она приняла решение. Она – Наруто. Мальчик. Это была лучшая маскировка. Короткая стрижка, дерзкая ухмылка, кричащие оранжевые тренировочные костюмы. Все, как в той истории, что она помнила. Она прятала свои длинные, солнечно-золотые волосы под техникой преобразования – безумно жаль было отрезать эту последнюю ниточку к чему-то прекрасному, к женственности. Она кричала на всех углах, что станет Хокаге, чтобы ее наконец заметили. Но внутри лишь отчаянно хочет, чтобы ее просто обняли. Но в один день что-то щелкнуло. Она смотрела на свое отражение в луже – уставшие глаза ребенка с синевой одиночества под ними – и поняла: так больше нельзя. Она не может вырастить еще одного израненного солдата. Если уж ей выпал этот жребий, она будет не выживать, а жить. И не в одиночку. Маскировка была ее крепостью, но со временем крепость превратилась в темницу. День, когда она развеяла технику маскировки, стал самым страшным и самым освобождающим в ее новой жизни. Она стояла перед зеркалом в своей убогой квартире и медленно, шаг за шагом, отпускала иллюзию. Из-под коротких колючих волос высыпался водопад золотистых прядей, достигавший ей почти до пояса. Они были мягкими, блестящими, пахнущими не пылью и одиночеством, а просто волосами. Она надела простое, но чистое синее платье (сшитое втайне ото всех по ночам), подчеркивавшее худенькую детскую фигурку, полностью лишенную каких-либо намеков на женственные формы. Она выглядела… девочкой. Хрупкой, необычной, но настоящей. Сердце бешено колотилось, когда она шагала по улице. Шепот стал громче, изумленные взгляды впивались в нее. «Это же демон… Но почему девочка?» Она шла, высоко подняв голову, заменив наглую ухмылку на своем лице мягкой, немного печальной улыбкой. Дорога в Академию показалась вечностью. Она толкнула тяжелую дверь и вошла в шумный холл. Гомон стих почти мгновенно. Десятки пар глаз уставились на нее. Она видела знакомые лица – Киба, Шикамару, Чоджи, Ино, Сакура – но все они смотрели на незнакомку. И тогда ее взгляд упал на него. На Учиху Саске. Он сидел один в углу, отгороженный от всех невидимой, но несокрушимой стеной. Его поза была прямой, почти надменной, но глаза… Боги, его глаза. В них не было ни злобы, ни высокомерия. В них была пустота. Бездонная, ледяная пустота, поглотившая всю его короткую жизнь. В них читалась такая вселенская тоска, такое одиночество, что у нее внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. И она осознала. Она была не одна. В этой комнате, в этой деревне, было полно таких же изломанных детей. Дети-оружие, дети-политические инструменты, дети-клеймо, дети-сироты. Никто не позволял им просто быть детьми. Никто не дарил им безусловной любви. Ее материнский инстинкт, сдержанный и дисциплинированный знанием психологии, но от этого не менее мощный, взревел внутри. Тихий, но уверенный рев, заглушавший даже отголоски Лиса. Она не стала подходить к Саске сразу. Вместо этого она прошла через зал, чувствуя на себе горящие взгляды, и села на свободное место рядом, но на почтительном расстоянии. Она не смотрела на него, давая ему пространство. Она просто сидела, излучая тишину и спокойствие. Урок начался. Ирука-сэнсэй, смотря на нее с нескрываемым изумлением и легкой тревогой, все же продолжил занятие. Наруто (как же странно было снова думать о себе в женском роде) слушала, но в основном наблюдала. Она видела, как Шикамару делал вид, что ему все безразлично, но его взгляд иногда задерживался на других детях с легкой завистью. Видела, как Чоджи незаметно жевал чипсы, словно еда была его единственным утешением. Видела, как Ино пыталась привлечь внимание Саске, а Сакура смотрела на него с обожанием, не понимая, что обожание не залечивает раны. На перемене она встала и подошла к группе детей, которые робко перешептывались, поглядывая на нее. – Привет, – сказала она, и ее голос, чистый и мягкий, прозвучал непривычно после года грубых выкриков. – Я Узумаки Наруто. Воцарилась гробовая тишина. – Демон… – прошептал кто-то. Она не смутилась. Ее взрослая психика была готова к этому. –Возможно, – тихо ответила она, глядя прямо на говорившего. – Но сегодня я не хочу быть демоном. Сегодня я хочу познакомиться. Мне… одиноко. Эта искренность, эта уязвимость, исходящая от того, кого все считали чудовищем, ошеломила их. Она повернулась и направилась к выходу, в маленький дворик Академии. Именно там она снова нашла его. Саске стоял, уставившись на тренировочные столбы, его маленькие кулаки были сжаты. Она подошла медленно, давая ему возможность уйти. – Они тоже не знают, как подойти к тебе, – тихо произнесла она, останавливаясь в нескольких шагах. Он резко обернулся, его черные глаза-угольки сверкнули. –Отстань. Мне не нужна твоя жалость. – Это не жалость, – она покачала головой, и золотые волосы колыхнулись. – Это… понимание. Твои глаза такие же пустые, как были мои. Пока я не решила, что с меня хватит. Он смерил ее взглядом с ног до головы. –Ты – тот самый крикливый идиот Наруто. Что за спектакль? – Спектакль окончен, – она улыбнулась, и на этот раз улыбка достигла ее глаз, сделав их лучистыми. – Быть тем, кого от тебя ждут, – утомительно. Иногда нужно просто быть собой. Даже если это больно. Она достала из складок платья (еще одно ее маленькое ночное изобретение – карманы) два аккуратно завернутых онигири. Рис был идеально сварен, нори хрустела. В одном был лосось, в другом – слива. – Держи, – она протянула ему онигири с лососем. – Я готовила сама. Получилось неплохо. Саске смотрел на онигири, как на затаившуюся змею. Гордость и голод боролись в нем. –Я не голоден. В ее глазах мелькнула тень грусти, но улыбка не сползла. –Хорошо. Тогда я оставлю его здесь. На случай, если передумаешь. Голод – плохой советчик. Она аккуратно положила онигири на ближайший камень и, кивнув ему, пошла прочь. Она не оглядывалась, но чувствовала его взгляд на своей спине. На следующий день она пришла снова. В том же платье, с распущенными волосами и с небольшой плетеной корзинкой. На перемене она не стала ждать, а просто подошла к группе, где сидели Шикамару, Чоджи и несколько других ребят. – Привет, – сказала она, ставя корзинку на стол. – Я испекла печенье. Хотите? Запах свежей выпечки, ванили и шоколада был непреодолим. Чоджи не выдержал первым. Печенье таяло во рту. Оно было идеальным. Не приторным, хрустящим снаружи и нежным внутри. Это было печенье, которое пекла бы любящая мать. Лед тронулся. Она не лезла с расспросами. Она просто была рядом. Готовила им еду. Иногда, когда кто-то ошибался на тренировках по метанию сюрикенов, она мягко поправляла стойку, ее движения были удивительно точными и уверенными для «девочки-неумехи». Она слушала их бессвязные рассказы, и в ее присутствии становилось как-то спокойнее. Она не поучала, не жаловалась, не требовала. Она просто дарила. И они, эти неприкаянные души, начали тянуться к ее теплу, как цветы к солнцу. Прошла неделя. Как-то раз, после особенно неудачной тренировки, Саске, с лицом, искаженным яростью и отчаянием, сидел в одиночестве. Наруто подошла и села рядом, молча. Она протянула ему флягу с водой. – Отстань, – прошипел он, но в его голосе уже не было прежней силы. – Не отстану, – тихо, но твердо сказала она. – Потому что ты мой друг. Он вздрогнул, словно от удара, и поднял на нее глаза. В этой пустоте что-то дрогнуло. –У меня нет друзей. – Теперь есть. У меня тоже никого не было. Но я решила, что это скучно. Так что теперь у тебя есть я. Нравится тебе это или нет. Она сказала это с такой легкой, почти озорной улыбкой, что он не нашелся, что ответить. Он просто смотрел на нее. На эти длинные золотые волосы, на синее платье, на глаза, которые, казалось, видели всю его боль и принимали ее. И тогда, впервые за долгие месяцы, в его душе, в этой ледяной пустоте, что-то сдвинулось. Не растаяло, нет. Но появилась крошечная трещина. Трещина, в которую просочился свет. Они не называли ее матерью. Она и не ждала этого. Для них она стала чем-то иным – любимой старшей сестрой. Сестрой, которая всегда накормит, выслушает, поймет, защитит. И в их сердцах родилось новое, незнакомое чувство: желание оберегать ее в ответ. Ее хрупкость, ее доброту, этот свет, что она им несла. Они, сами того не осознавая, начали формировать вокруг нее нерушимый щит. А она смотрела на них – на будущих Повелителя Теней, Мастера-подражателя, Гения-медика, Наследника клана Инудзука, Хозяина жуков – и ее сердце наполнялось тихой, спокойной решимостью. «Ничего страшного, – думала она, глядя, как Саске наконец-то взял оставленное ею печенье. – Если этот мир не дал вам детства, я подарю его вам сама. Если он готовит вас к войне, я научу вас жить. А если кто-то посмеет причинить вам вред…» Она незаметно сжала кулак, и в ее лазоревых глазах на мгновение мелькнула сталь, отточенная в другой жизни. «…то они имеют дело не только с Девятихвостым. Они имеют дело со мной». И где-то глубоко внутри, в темнице ее сознания, чудовищный Лис, столетиями знавший лишь ненависть, впервые притих, прислушиваясь к этому новому, странному чувству, что исходило от его контейнера. Это был не страх, не злоба. Это было нечто теплое, сильное и безмерно упрямое. Нечто, отдаленно напоминающее дом.