Часть 1

      У неё взгляд холодный, кончики пальцев ледяные — не захочешь, а спутаешь невольно металл колец с отблеском Луны в оконце под потолком, когда ладонь проскользнет за воротник. Уверенно так; цепляет кудри над самой холкой, и мурашки по позвоночнику заставляют передёрнуть плечами, но нельзя, нет. Ошейник её неозвученного разрешения стискивает горло тесно, и Перпетуа сглатывает с нервно подрагивающей в уголках губ улыбкой.       Душно и мёрзло одновременно, от холодных камней за спиной содит неумолимо, но кожа плавится там, где остается бордовый бархат помады. Под ухом, — он фырчит тихо, чтобы оборвать глухой полустон, — за хрящом, ближе к холке, оттянув непослушные пряди в сторону.       Хочет коснуться, но она ладонью давит на грудную клетку, впиваясь птичьими когтями в ткань папских одежд: не трогай, стой смирно. Для неё нет чести ни одного из Зверей , нет разницы статусов, нет благоговения перед парадным грусификсом или страха оказаться застигнутыми. Копиа может войти без стука в любой момент, а Сестра лишь продолжит протиснутым коленом подпирать его бедра.       Для нее Ви — послушный мальчишка, который дорвался до блесток и короны, что ему не по размеру. Правильный, хороший мальчик: на нём бы зубы стиснуть, пока бешенство, спрятанное глубоко, не польётся горячим по клыкам. Перпетуа напрягает ладони, пальцами перебирая воздух рядом с её талией, но лишь бёдрами позволяет себе повести. Трётся словно щенок, к ласке тянется, пока Сестра вылизывает его шею с тщательностью голодного гепарда.       У него нутро сводит, когда острые ногти цепляют выступающий позвонок за воротником, расчёсывают медленно и с чувством, царапают до красноты и будущей боли. Хрипотца со сцены ползёт в его маленькую концертную комнату без отделки, виляет между изящных ног, скрытых сестринскими одеждами, ползёт выше. Оказаться бы там, вжимаясь всем лицом, смазывая грим, словно это что-то неважное — ведь важнее быть здесь, сейчас, от перегруза скалиться на грани всхлипа.       Когти впиваются в холку, Перпетуа голову вскидывает с шумным вздохом. Этого достаточно, чтобы зубами впиться в кадык, кожу изгрызть, стискивая меж челюстей с голодным усилием. Ви плавится, не сдерживается, наконец хватаясь за острые лопатки словно за спасательный круг. Хоть через ткань, но чувствует её; сосредоточиться бы немного — услышал бы сердцебиение, сбитое с ритма его тихими стонами и поволокой на разноцветных глазах, когда смотрит ей в лицо. Но не слышит. У самого в голове только пульс с самого низа живота.       — Если останутся следы, появятся вопросики, — Перпетуа хочется быть гадким настолько, чтобы пальцы с холки соскользнули на шею, и ладонь надавила ощутимо на глотку.       — Покажи мне идиота, который решится их задать.       — Мой брат? — Ви скалится, выдыхает медленно: Сестра вжимается грудью в его собственную, и позвоночник собирает прохладу камня под давлением:       — С Братом-Императором мы как-то договоримся.       Она избегает называть Главу по имени. Все избегают, честно сказать, кроме его безумной женщины с мягким голосом и личным садом на костях. С ней рядом Копиа становится Человеком, смешным и неловким до заикания, в её отсутствие — тем самым страхом на кожаных крыльях, от которого по Министерству в непогоду нового тура все бегают исключительно по стенке.       Перпетуа краем глаза как-то видел, с какой осторожностью Си перебирает в ящике, обычно запертом на замок, маленькие глупенькие (наверняка!) фигурки, подаренные этой девушкой. От этой заботы в глотке горчащий ком на все проигнорированные подарки за столько лет: нет, лишь простая детская обида на потерю фокуса внимания, которого он и так никогда не имел.       Каково это — быть таким важным для Копии, что он при встрече снимает свои очки для чтения, чтобы видеть твоё лицо?       За дверью слышатся знакомые шаги, а Ви хочется, чтобы ладонь с ногтями сжала глотку, отрезая мозг от кислорода. Чтобы острый голодный укус пришелся чуть ниже, на изгиб светлой шеи да по крупным сосудам — фиолетовый с красным будет смотреться лучше, но пока лишь сознание в черепной коробке покачивается в такт его паху по колену Сестры.       Сжимает бедро, скользит по нему навстречу всем весом: руки с лопаток соскальзывают резко вниз, пальцы впиваются под ягодицами, дёргают её на себя. Давай, милая, не оставь на мне и живого места, ведь только так я пойму, что хоть чуточку нужен.       — Не хами, — царапает кадык клыками, и янтарь глаз смотрит сердито. Перпетуа смеётся, Перпетуа ягодицы в ладонях сжимает сильнее и скалится, скалится ей в губы, подавшись навстречу рывком:       — А что мне за это будет?       — Возможно, ты не задохнёшься, когда я буду седлать твоё лицо.       — Какая жалость, я планировал сегодня умереть под тобой минимум раз.       Изящная игра слов заставляет ослабить хватку — его яркие смерти со скулежом и всплеском белого по её черной юбке сплетаются с блестящей влагой в разноцветных глазах, и наигранный оскал кажется инородным. Перпетуа дышит тяжело, тянется, тянется, но в поцелуе не встречает клыков, которых так ждёт: для неё чувства сакральны, и пускай он хочет служить и заслуживать, Сестра любит просто так — и потому хватка в кудрях сменяется ласковым почёсыванием затылка.       Она знает, что Ви страшно. Он выброшен на сцену словно рыба на сушу, и громкость пёстрого мира фанатов и оваций радует, пока не начались проблемы, которые он должен будет решать своей игрушечно красивой головкой. И паники в его шутках и умилительной скромности хватит на двоих, поэтому она поводок натягивает сильнее, дёргает его за пояс брюк, беспардонно задрав перед тем полы сутаны.       «Тебе страшно идти вперёд, значит, я подтолкну тебя,» — у её губ запах вишен, и голову ведёт словно у подростка, чего Перпетуа и не думает стесняться, слизывая помаду с жадностью.       «Мне страшно, что я не смогу стать таким, каким все хотят, поэтому я выгрызу для нас обоих даже твою любовь,» — Сестра позволяет идти за собой по маленькой комнатке к постели, не выпуская ремень из хватки, и у хриплых стонов Ви есть что-то проклятое, только для них двоих внятно-волшебное.       Но никто в Министерстве не понимает в заклятьях лучше Копии — в конце концов, к всеобщему удивлению, он чудесным образом оказался индивидуальным. И рука не касается ручки двери, и шаги в тишине удаляются, и сад на костях шуршит тихо, смеясь: даже страх близнецовый делится на двоих.