На грани привычного мира

Август. Летние каникулы почти завершились, и Селеста Грейстоун чувствовала, как давление будущего учебного года снова обвивает её, как холодные цепи, которые нельзя сбросить. В этот раз она стояла в книжном магазине «Флориш и Блоттс» Её строгие манеры не позволяли даже мельчайшему отклонению от предписанных семейных правил. Уже почти все книги для шестого курса были куплены, и Селеста перебирала последние тома, проверяя, чтобы они были точно по списку. У неё была привычка, которую она тщательно сохраняла, — не позволять себе каких-либо помех в этом процессе. Магазин был пуст, и лишь слегка запылённые лучи заходящего солнца проникали сквозь витрины. В тишине резкое скрежетание двери нарушило спокойствие, и в помещение вошёл кто-то с лёгким шуршанием. “Неужели он?” — мысленно вздохнула Селеста, взгляд её сразу зацепился за фигуру, появившуюся в дверях. Он казался таким же чуждым её миру, как и всегда. Ремус Люпин. Тот самый гриффиндорец, с которым она давно не могла терпеть даже соседство в коридоре. Его светлые волосы были слегка неопрятны, как и его вся манера быть — небрежная и отвратительная в глазах Селесты. Он явно не знал, как себя вести в подобных местах. Не понимал, как быть. Она сдержала тяжёлый вздох, и, не обращая внимания на его появление, продолжила листать книгу, но с явным раздражением.  мыслями о том, какие книги ещё нужно купить, когда её нога вдруг зацепила за старую книжку, лежащую на полу. Не успела она понять, что происходит, как перед глазами всё закружилось, а затем её тело внезапно оказалось в чужих руках. “Что за…?” — успела подумать Селеста, прежде чем почувствовала, как сильные руки удерживают её, не давая упасть. — Люпин?! — прошипела она, с раздражением вытягивая себя из его объятий, пытаясь не дать себе почувствовать ничего лишнего. Ремус ловко удержал её, и только когда Селеста восстановила равновесие, он отстранил свои руки, но не отступил. — Ты что, не можешь смотреть, куда идёшь? — с усталой ироничной усмешкой произнёс Ремус, отпуская её. — Ты что, не можешь просто держаться подальше, Люпин? — с явным презрением произнесла она. — Лучше бы тебе внимательнее смотреть под ноги, Грейстоун, а то ещё кого-нибудь собьёшь, — сказал он с таким же оттенком насмешки. — Видимо, высокомерие не позволяет тебе замечать то, что у тебя под носом. — Ты в своём репертуаре, Люпин. Гриффиндорцы такие же неудобные, как и все. Прямо как ты — неуклюжий, всегда в нужный момент не на своём месте. — Она гордо подняла голову, взгляд её становился всё более ледяным. — И вообще, мне не интересно, что ты думаешь о моём поведении. Ремус, казалось, не обижался на её слова. Он лишь изогнул бровь, его взгляд оставался непроницаемым, но его голос стал чуть серьёзнее. — Грейстоун, ты слишком сильно зациклена на том, что думают другие. Может, тебе стоит иногда расслабиться, вместо того чтобы строить эту холодную маску? Это не впечатляет. — Пожалуй, тебе стоит больше думать о себе, а не о том, как меня “исправить”, — с холодной улыбкой сказала она, отступая назад. — Потому что, если честно, ты — последняя персона, от которой я бы ждала советов. *** В этом году на шестом курсе она должна была быть безупречной. Прямо как и всегда. Семья требовала успехов, а Хогвартс стал для неё местом не для учёбы, а для исполнения обязанностей. Её отец, всегда стремящийся к тому, чтобы их семья оставалась в центре внимания, неустанно требовал, чтобы Селеста поддерживала образ идеальной дочери. Мать, беспокойная и строгая, считала её будущее уже предопределённым: успешная карьера в волшебном мире, выгодный брак, статус. Они часто говорили о том, что Селеста должна соответствовать их ожиданиям.  Её брат, Тимоти, младший на два года, был в Дурмстранге, и его успеваемость поднимала её в глазах родителей. Они гордились им, считая его “чистым”, “истинным” представителем семьи, в отличие от неё. Селеста не раз слышала, как её отец с гордостью говорил, что Тимоти — будущее рода, а её судьба, вероятно, будет заключаться в выгодном браке. Последняя мысль особенно угнетала её. Это было особенно актуально в этом году, когда её родители начали говорить о помолвке с Эдрианом Эйвери, капитаном слизеринской команды по квиддичу. Эдриан был чистокровным, отличным выбором для неё с точки зрения их семьи. И хотя Селеста никогда не испытывала к нему ни симпатии, ни уважения, она воспринимала это как очередное попытку манипулировать ею. “Это просто слова”, — думала она, когда родители обсуждали её будущее. — “Они не смогут заставить меня выйти замуж за того, кого я не люблю. Это просто способ меня напугать.” *** Селеста вернулась домой к ужину. Огромный, безжизненный особняк Грейстоунов всегда давил на неё тишиной и холодом. Её шаги гулко отдавались в пустых коридорах, и в этом доме каждый звук будто подчёркивал одиночество. На столе в холле лежала стопка писем. Селеста, не торопясь, скользнула взглядом по конвертам. Одно письмо, написанное аккуратным и строгим почерком, было от Регулуса Блэка. Второе — небрежное, чуть размытое от спешки письмо — от Барти Крауча-младшего. Оба письма она узнала сразу, и на губах мелькнула почти незаметная улыбка. Регулус сообщал о своих тренировках по квиддичу, о новой метле, которую ему удалось уговорить мать купить, и осторожно спрашивал, как у неё дела. В каждой строчке чувствовалась вежливая забота — скрытая, сдержанная, но от этого только более искренняя. Барти писал эмоционально, будто боялся потерять её за эти несколько недель. Его письмо было полным шуток, сплетен и горячего нетерпения увидеться в поезде. “Сел, ты должна меня спасти от скуки, иначе я в Хогвартс приеду уже полным психом!” — шутил он. Селеста сложила письма аккуратно, позволив себе чуть дольше задержать их в руках, словно в этом жесте находила тихую поддержку. Но два других конверта, подписанные убогими каракулями Оливии и Кассандры, — так и остались пустыми. Ни ответа. Ни намёка на интерес. Ни слов поддержки. Селеста даже не была удивлена. Подруги, всегда окружавшие её в школе — скорее из зависти и желания приобщиться к её свету — в моменты, когда она нуждалась в них, просто исчезли. Она медленно опустила письма обратно на стол и прошла наверх, чувствуя, как тишина дома становится плотнее. Иногда ей казалось, что даже стены этого дома презирают её за мечты о другой жизни. Она могла положиться только на тех, кто был настоящим. И с каждой минутой становилось всё очевиднее: настоящих людей в её жизни — считанные единицы.