***

      Когда в школе объявили прослушивание на постановку “Heathers” — без сигарет, подросткового секса и чуть урезанную по хронометражу, ведь мало кто хочет сидеть в школе целых два часа в пятницу вечером, — близнецы Пайнс просто не могли пройти мимо.       Диппер записался на роль Джея Ди — и тут же посыпались смешки, как же идеально он подходит на эту роль. Но смешки то были тихие, шёпотом из-за угла, ведь ещё было свежо в памяти, как в первую неделю учёбы близнецов в старшей школе Мейбл облили ледяным слашем, за что Диппер впечатал обидчика в стену, на которой до сих пор так и не заделали вмятину. Никто не ожидал подобного от вечно мрачного, тонкого и бледного парня, из-за своей дальнозоркости цепляющего на уроках большие квадратные очки на нос.       “Ну да, он тоже вечно в чёрном и такой же криповый”. Это ведь была правда. Диппер любил чёрный цвет, иногда разбавляя его голубыми элементами. То, что он предпочитает общаться скорее с книгами, чем с людьми, и смотрит на всех свысока, делает его криповым? Что ж, он не против.       “Этот психопат наверняка так же планирует школу подорвать”.       И Диппер даже знает, куда заложить заряд, чтобы взрыв получился как можно более впечатляющим и красочным.       “Ага, и прячет в шкафчике пистолет, мечтая, как бы перестрелять всех, кто ему не нравится”.       Ему никто здесь не нравится — это тоже правда. Но для чего-то подобного Дипперу не понадобился бы пистолет, ведь он обладает чем-то гораздо более ужасающим и могущественным, и это что-то он хранит вовсе не в шкафчике, а всегда носит при себе в левом кармане брюк.       Мейбл разительно отличалась от брата — но это были совсем не те отличия, о которых можно подумать в первую очередь. Об этих отличиях писали маркером на стенках школьных туалетов, но Мейбл не обижалась — ведь это всё тоже было правдой. При виде этих надписей Мейбл лишь хихикала и подрисовывала рядом пятиконечные звёздочки. Никто не сомневался, что её возьмут на роль одной из Хезер, — она подходила просто идеально, даже особо играть не пришлось бы. Так и случилось — после весьма откровенного исполнения на прослушивании “Touch Me” из The Rocky Horror Picture Show ей досталась роль красной Хезер Чендлер.       Диппер же, как будто бы собрался взять самую высокую ноту в претенциозности, прослушивался с “Королями ночной Вероны” из Ромео и Джульетты, да ещё и на прекрасном французском, чем до глубины души поразил занимающегося драматическим кружком и школьным театром учителя математики.       Сцена была родной стихией близнецов Пайнс. Об этом мало кто знал, но это была очередная правда.       Всё больше девчонок иногда забегало на репетиции, и смотрели они вовсе не на парней из баскетбольной команды, играющих Курта и Рэма в белых майках явно на пару размеров меньше нужного, а на блистающего своей актёрской игрой Диппера, что затмевал порою даже главную актрису, милую и нежную певунью голосом, поставленную на роль Верóники. Он занимал первые места по всем олимпиадам и ездил на нёрдовские, никого не интересующие конкурсы, обычно блистая там — но Диппера, такого Диппера, школа видела впервые. Никто не ожидал подобного от тихого и безэмоционального парня, всегда держащегося от всех событий в стороне и общающегося только со своей сестрой. Но именно сестра, его любимая, дорогая сестра, которой так подошёл красный цвет пиджака, красный цвет клеток на короткой плиссированной юбке и особенно красный цвет помады на пухлых губах — сладких, как мятные палочки, — давала ему столько вдохновения. Никто не знал, что все проникнутые больной любовью песни Джея Ди он на самом деле посвящал ей. Никто не знал, что на втором этаже их домика в спальном районе Пьемонта прямиком из рекламы американской мечты, вечерами, разучивая свою партию, он кружит по комнате с Мейбл, распевая прямо в её пухлые красные губы, что “она должна стать его”, что “они должны быть единым целым”, и все эти слова были его искренней правдой.       Чуть позже Мейбл будет готова отдать всё что угодно, лишь бы оказаться в синем пиджаке, плиссированной юбке с синими клетками и синих гетрах. Но об этом не узнает никто, даже Диппер.       — Мам, пап, вы придёте на постановку? Она уже в эту пятницу, — спрашивает Мейбл на их фальшиво-идеальном семейном ужине в понедельник. Отец одной рукой ест спагетти, а второй печатает что-то в ноутбуке, который уже давно стал его пятой конечностью; мать бесконечно переписывалась со своими клиентами сразу по двум телефонам, и её наманикюренные, искривлённые артритом пальцы с щебечущим звуком бегали по экранчикам; Диппер, равнодушно жуя помидорки, читал книгу; да и сама Мейбл только-только отложила смартфон, в котором бесконечно листала бесконечные ленты бесконечных соцсетей. Зачем они вообще пытаются ужинать вместе, если каждый всё равно остаётся наедине с собой?       — Прости, дорогая, — отвечает отец, не отвлекаясь от ноутбука. — У меня важная конференция в Сиэтле, улечу ещё в четверг.       — А ты, мам?       — Не волнуйся, дорогая, — отвечает мать, улыбаясь, но Мейбл не уверена, что эта улыбка адресуется детям, а не кому-то по ту сторону экрана её телефонов. — Пока у меня нет планов, но что-нибудь обязательно да подвернётся, что не даст мне прийти.       Наверное, это должно было звучать смешно; наверное, это должно было злить; но, как бы там не было, близнецы уже привыкли к тому, что мистер и миссис Пайнс так сильно старались и так много работали ради них, что позабыли о том, что когда-то они клялись любить друг друга и своих детей. С раннего детства у близнецов были только они сами, и это было их единственной правдой.       Иногда эта правда давала сбой, не становясь от этого менее правдивой, но покрываясь мелкими трещинами, которые потом приходилось заделывать большим количеством клея и разноцветных пластырей.       Очередные трещины расползлись прямо в пятницу, на которую была назначена постановка.       — Братик, ты забрал мой костюм? — спросила Мейбл, влетая в комнату Диппера, растрёпанная и запыхавшаяся, но навеселе от предвкушения.       Его костюм, дожидающийся своего часа, уже лежал в чехле на кровати, а сам Диппер обувал туфли, собираясь отправляться в школу.       — Когда я заходил в ателье, сказали, что будет готов через час, — равнодушно ответил он.       Весёлость Мейбл тут же сменилась раздражением. Будто настроение кто-то тумблером перещёлкнул.       — А ты не мог подождать?       — У меня есть свои важные дела, к твоему сведению, — Диппер был по-прежнему равнодушно невозмутим.       — Но я же попросила тебя..! Вот всегда ты так, думаешь только о себе и своих “важных делах”! Когда уже твоя родная сестра станет для тебя “важным делом”! Теперь из-за тебя я могу опоздать на постановку!       — Поторопишься — не опоздаешь. И я тоже в ней участвую, если ты успела забыть, — Диппер прищурился, глядя на сестру. Он всегда щурился, когда начинал злиться.       — Мне для подготовки нужно больше времени! Пока меня накрасят, пока я втиснусь в костюм, а это длится дольше, чем просто накинуть сверху безразмерный плащ! Я играю Хезер Чендлер, дьявол тебя побери!       — У меня вторая по значимости роль, а ты всего лишь подыхаешь в конце первого акта.       — Ха! Тоже мне, значимая роль — играть психопата! Тебе ведь это не так уж и сложно изображать, не так ли?!       Фраза Мейбл кончается кратким вскриком — Диппер ударяет её по лицу. Она прижимает ладонь к щеке, смотрит возмущённо — и тут же кидается на брата.       Мейбл участница группы поддержки, Мейбл — акробатка, чёрт побери, одна её рука толще, чем шея Диппера, но у Диппера магический амулет, свечение которого в кармане видно через ткань его брюк, а значит, он всегда будет сильнее и всегда будет выигрывать.       Он хватает её за шею, валит на пол, наседает сверху, наваливается всем весом, душит. Она хватается за его лицо, чертит свежим маникюром кровавые борозды на его скулах, пытается дотянуться до глаз, чтобы выцарапать их и сожрать, как сырое яйцо, но он вытягивается, уворачивается от её рук, продолжая душить.       — Тупая ты шлюха, — цедит Диппер, когда Мейбл всё таки задевает его глаз.       — Мелкий уродец, — хрипит Мейбл в ответ.       У неё кончается воздух, её потуги выцарапать брату глаза слабеют, и руки обезоружено падают на пол — только тогда он выпускает её шею, и Мейбл сжимается на полу, тяжело кашляя. Диппер касается пальцами царапин на своём лице, амулет снова светится — и вот его кожа вновь белая и идеально гладкая. Он забирает чехол со своим костюмом и молча уходит, а Мейбл лишь бросает ему вслед первое, что попалось под руку. Кажется, кроссовок.       Вся эта постановка, “легендарная сука” и чётко-разделённый по цветам крокет больше не кажутся Мейбл такими забавными, ведь в песнях Диппера — до этого она не обращала внимания, что в постановке их настолько много, — она больше не слышала посвящения себе. Теперь он и правда как будто бы посвящал их “Верóнике”, это милой “Верóнике” с нежным, обворожительным голоском, большими оленьими глазами и тонкой фигуркой. Мейбл бесило, как “Верóника” говорит с её братом, как просит сражаться за неё, как танцует, глядя ему в глаза, — даже если это всё было лишь частью глупой школьной постановки. И даже то, что эта “Верóника” стояла перед ней на коленях, рассыпаясь в извинениях, больше не приносило ей удовольствия — ведь сразу после Диппер оказывается троекратно прав, и это троекратно бесит. Он прав в том, что Мейбл всего лишь подыхает в конце первого акта, бьётся в конвульсиях под смех зала, и что бесит четырёхкратно — подыхает от яда, подлитого Диппером и поданного “Верóникой”, — а он продолжает блистать с этой чёртовой “Верóникой”, такой ненавистной “Верóникой”, ведя её по сцене под ручку. Продолжает наслаждаться тем, как все им восхищаются — и лишь им одним.       Диппер слишком сильно вжился в роль или настолько сильно хочет её ранить?       I was meant to be yours, we were meant to be one       На репетициях, называя “Верóнику” особенной, говоря, как боготворит её, и целуя в пяти сантиметрах от губ, Диппер всегда прикрывал глаза, и Мейбл знала, что он представлял её лицо. Ведь это она всегда была той, кого он боготворил.       Но сейчас, во время выступления, это не так.       You were meant to be mine, I’m all that you need       Диппер поёт свою партию, и глаза его широко открыты. Он смотрит на кого угодно в зале или на сцене, но только не на неё. И ведь он прекрасно знает, на каком месте она будет сидеть, дожидаясь конца постановки. Он прекрасно знает, куда смотреть, — но не смотрит.       You carved open my heart, can’t just leave me to bleed!       Он стоит в конусе фиолетового света софитов, завораживает своей игрой, своим голосом зал, а люди в зале задерживают дыхание от восхищения. Об этом исполнении Джея Ди в школе будут говорить ещё с месяц. Мейбл не заворожена и не задерживает дыхание — она тихо покидает зал, ей всё равно даже на выход на поклон. Она не хочет видеть, как Диппер совсем не театрально плачет над не её фальшивым трупом и как не её просит не оставлять его одного, ведь она была единственной, кому он мог доверять.       Если кто-то в тот вечер действительно желал, чтобы их школа взлетела на воздух, то это был далеко не Джей Ди в исполнении Диппера.       После мюзикла Диппер даже некоторое время встречается с этой "Верóникой” — Мейбл не запоминала её имя, да и Диппер, к слову, тоже, — кратко наслаждается вознёсшейся, но совсем не интересующей его популярностью. Он больше не “тот мрачный бледный парень из второго класса”, он “ТОТ САМЫЙ мрачный бледный парень из второго класса”, и он даже отвечает на приветствия подобием улыбки.       А Мейбл лишь мечтает, как бы залить этой “Верóнике” средство от ржавчины в горло и смотреть, как она корчится, и как её большие оленьи глаза наполняют жалкие слёзы.       Спустя время, после того, как по абсолютно неведомой никому случайности у “Верóники” вдруг загораются волосы, и она, больше не милая и нежная, попадает в больницу, Диппер перестаёт интересоваться ею. Он мирится с сестрой, и клей с разноцветными пластырями заделывают все возникшие между ними трещинки.       Ведь правда, о которой никто не знает, состоит в том, что это они — единое целое. Всё, что нужно Дипперу — это его любимая сестра, а всё, что нужно Мейбл — это её обожаемый брат.