Кольца Анаконды

Долина Шахи-Кот, Провинция Пактия, Афганистан. Рассвет, 5 марта

Удар. Жёсткий, выбивающий дух, когда шасси «Чинука» встретились с мёрзлой, каменистой землёй. На секунду мир превратился в хаос из вибрации, рёва смолкающих турбин и ледяного вихря поднятого снега и пыли, хлещущего в лицо сквозь открытую рампу. Потом — резкая, оглушающая тишина, только ветер завывал между острыми, как зубья дракона, скалами. — ПОШЛИ, БЛЯДЬ! ПОШЛИ-ПОШЛИ-ПОШЛИ!!! — голос Колчека сорвался на хриплый рёв, перекрывая звон в ушах. Он вылетел первым, кубарем скатившись по рампе, тут же вжимаясь в ледяные камни, M4A1 рефлекторно упёрлась в плечо, лихорадочно сканируя враждебную серость рассвета. За ним, тенями, посыпались его шестеро — профи, даже в этом хаосе занимая периметр инстинктивно, быстро, жёстко. Холод пробирал до костей, пальцы в перчатках почти не чувствовали спускового крючка. Разреженный воздух обжигал горло, вонял керосином, порохом и… чем-то ещё, едва уловимым, диким — то ли волчьим логовом, то ли просто страхом. «Лезвие», мать её. Площадка высадки с ласковым названием. Идеальное место, чтобы сдохнуть. Холод был не только снаружи. Он был внутри — ледяная ярость на штабных мудаков, которые спланировали этот цирк. Их задача, мать её: «Произвести глубинную разведку на высоте „Лезвие“. Засечь и идентифицировать предполагаемый командный пункт Аль-Каиды/Талибана. Зафиксировать наличие тяжёлых вооружений — ДШК, миномёты, ПЗРК. Возможно — обнаружить/ликвидировать HVT (High-Value Target)». Всё это — на основе чего?! Снимков тридцатилетней давности и агентурных данных от какого-то бородатого хмыря, которому верить — всё равно что лисе в курятнике?! — Ганни! ДОКЛАД, ТВОЮ МАТЬ! Что видим?! — голос Колчека в гарнитуре трещал от статики и его собственного адреналина. Брифинг? «Минимальное сопротивление»? Хуйня собачья. Он чувствовал это жопой — они здесь, и они ждали. — ЧИСТО, ЛТ! Блядь, пока чисто! Тишина, аж уши закладывает! — Ганнери Миллер звучал так же напряжённо. — «Чисто» мне до пизды, Ганни! К связи! Штаб, блядь, ответь! — Колчек долбил по кнопке передачи, проклиная горы, технику и всю эту грёбаную операцию. — «Молот-1», я «Ястреб 2-1»! Высадка под огнём!.. Да блядь! ХРРРР… ПШШШШ… Полный эфир статики и обрывков чужих переговоров. Связи не было. Вообще. Ни хрена. — СПАРКИ!!! ЧТО ЗА ХУЙНЯ?! — Ебучие горы, лейтенант! Глушат всё нахрен! Или эти пидоры связь глушат! Ищу канал! И в этот момент — УХ! Глухой, раскатистый выдох миномёта снизу, из долины. Инстинктивно все вжались в камни. А через несколько долгих, бесконечных секунд — БА-БАХ! — разрыв где-то рядом, по гребню, осыпая их осколками и землёй. — Сука! Пристреливаются! — заорал кто-то из его парней. За первым ударом последовал второй, третий. А потом включилась и их артиллерия — ответный, более мощный грохот откуда-то с тыла, заставляя воздух вибрировать. Бой начался, даже не поздоровавшись. «Туман войны», мать его за ногу. Это был не туман. Это был кромешный пиздец. Он понятия не имел, где враг. Он не знал, что происходит внизу, где, судя по грохоту, уже вовсю шла мясорубка. Он не мог связаться со штабом, не мог вызвать поддержку или доложить обстановку. Всё, что у него было — это шестеро насмерть перепуганных (хоть и не показывающих вида) морпехов на ледяном пятачке скалы, дерьмовая карта и дурацкий приказ «вести разведку». — АЙСМЭН! Видишь хоть что-нибудь?! Кого трахать будем?! — НИ ХЕРА, ЛТ! Внизу каша! Дым, туман, вспышки! Похоже, десантура там огребает по полной! Миномёты херачат откуда-то из… да хуй пойми откуда! С этих склонов херачат, точно! Огребают. И они здесь, как на блюдечке. Колчеку захотелось заорать от ярости и бессилия. Ловушка. Классическая, блядь, ловушка. Они сидели на высоте, которая должна была стать их преимуществом, а превратилась в расстрельную позицию. Эфир ожил на мгновение — крики, запросы помощи, обрывки координат — и снова утонул в треске. Тотальный хаос. — Так, ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! Слушать мою команду! — рявкнул Колчек, беря себя в руки. Паника — это смерть. — Забыли, что там внизу! Наша задача — здесь! СЕКТОРА! ЖОПУ К СКАЛЕ! Рассредоточились, суки! Наблюдение! Каждый камень, каждая тень! Видишь движение — доклад! ОГОНЬ ТОЛЬКО ПО КОМАНДЕ! Не лезем на рожон! Мы здесь призраки, понятно?! ИСЧЕЗЛИ! Работать! — Есть, сэр! — раздалось в ответ. Уже ровнее. Дисциплина возвращалась. Он прижался к ледяному камню, сердце бешено колотилось, но руки уже не дрожали. Адреналин уступил место холодной, сфокусированной ярости бойца. Да, они в полной жопе. Да, их кинули. Да, разведка — дерьмо. Но они выживут. Он заставит их выжить. Он сам выживет. Он найдёт этот их «командный пункт». И разнесёт его к чертям собачьим. А потом вернётся и лично засунет распечатку своей боевой задачи в задницу тому полковнику, который так легко отправлял их «разбираться на месте». А пока — работать. Найти врага. Выжить. Любой ценой. Он медленно поднял голову, всматриваясь в серую предрассветную мглу, где среди скал таилась смерть. Горизонт горел огнём. И они были в самом центре этого огня.

* * *

Авиабаза Баграм, Афганистан. Рассвет, 4 марта

Гудение. Низкое, всепроникающее, оно вибрировало в самом воздухе, в бетоне взлётной полосы, в стёклах её жилого модуля. Баграм не спал. Огромная военная машина с рёвом и лязгом набирала обороты. Сквозь тонкие стены Райли слышала непрерывный гул транспортников и вертолётов, готовящихся к вылету, резкие команды, топот сотен ботинок по мёрзлой земле. Операция «Анаконда» началась. Ад распахнул свои врата. Райли Мур не спала почти сутки. Адреналин давно сгорел, оставив после себя лишь выжженную пустоту, свинцовую усталость и тупую, ноющую боль в висках. Она сидела на краю койки, обхватив руками колени, и смотрела в темноту невидящими глазами. Работа в медпункте ночью была адом — поток «обычных» раненых не иссякал, но напряжение перед главным ударом висело в воздухе, как топор. Все знали — скоро будет хуже. Намного хуже. Она знала. Она слишком хорошо помнила этот привкус во рту перед большими операциями. Зачистка Кабула несколько месяцев назад. Затишье перед бурей, а потом — вой сирен, бесконечные рейсы «Ангелов Пыли», привозящих то, что осталось от людей. Ожоги. Ампутации. Крики, от которых хотелось заткнуть уши и бежать без оглядки. Но она не бежала. Она работала. Латала, зашивала, стабилизировала, отправляла дальше — или констатировала смерть. Без эмоций. Почти. Но сейчас к профессиональной тревоге медика примешивался другой, липкий, ледяной страх. Люк. Его последнее письмо: «…лечу в Пешавар… не волнуйся…». Ложь. Она чувствовала это каждой клеткой. Пешавар — ширма. А Пактия, Шахи-Кот — это реальность, куда его наверняка занесло его дурацкое, упрямое «я должен помочь». И слова матери — горькие, обвиняющие — всё ещё звучали в голове погребальным колоколом. Вина и страх сплелись в тугой, удушающий узел. Она металась по своему модулю, как запертый зверь. Проверила почту — пусто. Связи с внешним миром почти нет, все каналы забиты военными. Неизвестность убивала медленнее, чем пуля, но вернее. Она больше не могла. Не могла сидеть здесь и ждать, пока её худшие кошмары станут реальностью. Безумная, отчаянная мысль, родившаяся из глубины страха, обрела форму: она должна быть там. В Пактии. Ближе. Хотя бы попытаться. Хотя бы попробовать узнать. Она вскочила, руки сами натягивали бронежилет поверх полевой формы. Сердце бешено колотилось, но в глазах блестела холодная решимость. Нужно идти в штаб медслужбы. Найти полковника Дэниелса. Убедить. Умолять. Что угодно. Она бежала по гудящей, ожившей базе, расталкивая спешащих солдат, уворачиваясь от «Хамви». Мысли путались. «Что скажу? Зачем? Причина? Усиление? Глупости… Но надо… надо попробовать…» У невысокого здания штаба, из которого вырывались резкие команды и треск радиостанций, она почти налетела на офицера морской пехоты, быстро выходившего из дверей. Он резко остановился, чтобы избежать столкновения. Лейтенант, крепкий, каштановые волосы, карие глаза, злые и усталые одновременно. Лицо жёсткое, обветренное. Он явно только что с кем-то ругался там, внутри — желваки ещё ходили на скулах. — Чёрт! Куда прёшь?! — бросил он раздражённо, но тут же шагнул дальше, явно спеша и не желая тратить время. Он едва взглянул на неё. Внутри здания Райли ещё слышала обрывки его голоса, спорящего с кем-то за дверью: «…мои люди… недостаточно медиков!.. требует немедленной эвакуации!.. этот сектор будет адом!.. мне нужны гарантии, полковник, а не ваши грёбаные протоколы!..» Значит, там, в Пактии, уже жарко. Очень жарко. Это лишь усилило её отчаянную решимость. Она ворвалась в штаб, почти сшибая с ног дежурного сержанта, требуя немедленной встречи с полковником Дэниелсом. Она добьётся перевода. Любой ценой. Она должна быть ближе к Люку. Должна. Она ворвалась в гудящий муравейник полевого штаба медслужбы, оттолкнув постового у двери. Внутри царил организованный хаос: резкий запах антисептика и озона от работающей аппаратуры смешивался с запахом пота и дешёвого кофе. Офицеры в разной форме склонялись над картами, радисты кричали в гарнитуры, телефоны звонили не переставая. Атмосфера нервного, лихорадочного ожидания была почти осязаемой — штаб готовился к неизбежному потоку раненых. Райли, игнорируя косые взгляды и удивлённые возгласы, почти бегом направилась к столу дежурного координатора — майора Эванса, сурового мужчины с усталыми глазами, которого она знала по прошлым операциям. — Майор! Мне нужно поговорить с полковником Дэниелсом! Срочно! Эванс оторвался от экрана ноутбука, его взгляд был резок, но профессионален. — Полковник на селекторном с командованием операции, Мур. Что у вас? Говорите мне. Быстро. — Сэр, я… я прошу о немедленном переводе. Вперёд. Гардез, Хост… любая передовая точка в Пактии, где разворачивают медпункты! Я готова лететь первым же бортом! — слова вылетали быстро, сбивчиво, она чувствовала, как дрожат руки. Майор Эванс нахмурился, его взгляд стал ледяным. — Перевод? Сейчас? Мур, вы в своём уме?! Вы хоть представляете, что здесь будет через несколько часов?! Баграм — главный узел эвакуации! Весь поток «трёхсотых» с «Анаконды» пойдёт через нас! Нам нужен каждый медик, каждый санитар, каждая койка! А вы — старший медик эвакуационной бригады! Ваше место здесь, на борту C-130, готовить раненых к перелёту в Германию, а не играть в героя на передовой! Отправлять вас туда сейчас — это чистое безумие! И приказ командования однозначен — весь квалифицированный персонал остаётся здесь! — Но, сэр! Я могу быть полезна там! Мой опыт… — Ваш опыт нужен ЗДЕСЬ! — отрезал Эванс, его голос не допускал возражений. — У нас уже не хватает рук! Первые вертушки с «тяжёлыми» из Шахи-Кот ожидаются с минуты на минуту! И поверьте, работы вам хватит с избытком. Вы нужны на сортировке, вы нужны в стабилизационном, вы нужны на погрузке! У вас есть три минуты, чтобы вернуться на свой пост в медмодуль и быть готовой к приёму раненых! Это ясно?! Запрос отклонён! И чтобы я больше этого не слышал! Выполнять! Он снова уткнулся в свой экран, давая понять, что разговор окончен. Его слова — жёсткие, непреклонные, подкреплённые неоспоримой логикой военной необходимости — рухнули на Райли, как бетонная плита, окончательно погребая её последнюю, отчаянную надежду. Она стояла посреди гудящего штаба, оглушённая. Всё. Конец. Она не сможет добраться до Люка. Не сможет быть рядом. Не сможет даже попытаться. Она заперта здесь, в этом тыловом аду ожидания, обречённая снова и снова смотреть на плоды войны, на искалеченные тела, гадая, нет ли среди них… Нет. Нельзя. Не думать об этом. Она развернулась и пошла к выходу, ноги двигались механически, словно чужие. Силы внезапно оставили её. Адреналин, гнавший её сюда, схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту, тошнотворную слабость и абсолютное, беспросветное отчаяние. Голова кружилась, руки дрожали так, что она с трудом смогла открыть дверь. Свежий, ледяной ветер ударил в лицо, немного отрезвляя. Она стояла на пороге штаба, слепо глядя на суету базы, на взлетающие вертолёты, уносящие солдат на восток, к её брату. Она чувствовала себя совершенно пустой. Морально высосанной. Физически разбитой — бессонная ночь, пропущенный завтрак, всплеск адреналина и теперь — этот оглушающий отказ. Мать была права. Она ни на что не влияет. Она здесь, а Люк там. И между ними — война, приказы, тысячи километров и её собственное бессилие. Она закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо здесь, на плацу. Слёзы — это слабость. Слабость — это смерть. Нужно держаться. Нужно работать. Нужно ждать. Она медленно побрела к медпункту, чувствуя себя старше на целую жизнь. Горизонт на востоке всё так же алел. Буря приближалась. И она была бессильна её остановить.