Правильный выбор

Гребень «Лезвие», Долина Шахи-Кот

Ледяной ад не прекращался. Ветер резал лицо острыми кристаллами льда, а пули — раскалённым свинцом. Группа Колчека второй час лежала плашмя на этих проклятых скалах, прижатая плотным, точным огнём как минимум одного ДШК с гребня напротив. Они засели грамотно, суки. И знали своё дело. Пару раз Колчек пытался организовать манёвр, подавить огневую точку, но их тут же накрывали такой плотной завесой, что приходилось снова вжиматься в ледяной камень, проклиная всё на свете. Потери. Их пока не было, если не считать лёгкой царапины у радиста Карлайла от рикошета. Но это было лишь вопросом времени. Они были в ловушке. Открытые, замёрзшие, без возможности эффективно вести разведку, ради которой их сюда, блядь, и забросили. — «Молот-Контроль», я «Ястреб 2-1»! Какого хера происходит с огневой поддержкой?! Нас здесь рвут на куски! Повторяю, огонь по нашей позиции с гребня 2850! Запрашиваю немедленное подавление! — ярость и адреналин в голосе Колчека едва маскировали подступающее отчаяние. Они не могли даже вести свою разведку, застряв здесь. — «Ястреб 2-1», артиллерия работает по вашим координатам! Держитесь! — голос майора Карлсона был раздражённо-деловым. — Но у нас обострение по Кило-4! «Предатор» докладывает — явная активность, группы вооружённых людей, выгрузка ящиков! Похоже на организацию обороны или склада боеприпасов! Перехват засёк возможные команды миномётным расчётам именно из этого квадрата! Колчек, эта точка становится занозой в заднице всей операции! Они могут прикрывать отход своих или координировать огонь по нашим силам в долине! Мне нужно ваше подтверждение и наводка! Немедленно! Или я отдаю приказ на авиаудар по всему сектору! Джейсон стиснул зубы так, что заскрипела эмаль. Приказ. Прямой приказ на уничтожение цели, которую он не мог толком идентифицировать. «Перехваты»? «Тепловые сигнатуры»? Это могло быть что угодно! Ошибка аппаратуры? Помехи? Но Карлсону было плевать. У него были его «данные», и он хотел результата. Здесь и сейчас. А жизни тех, кто мог оказаться в Кило-4… они были лишь допустимыми потерями в его штабной игре. Он посмотрел на Айсмэна, всё ещё лежащего у своего «Барретта». — Айс! Повторный осмотр Кило-4! Что видишь СЕЙЧАС?! Снайпер снова приник к оптике. На этот раз он докладывал быстрее. Его дыхание было прерывистым в эфире. — Есть, ЛТ! Точно вижу — мужиков шесть, не меньше, все с «калашами». Таскают ящики, деревянные, стандартные, в главное здание. И… да, та женщина… Её силой запихнули внутрь пару минут назад! Кричала что-то! Похоже, держат как заложника или живой щит? Блядь, не разобрать! Но вооружённых — до хрена! Явно не беженцы чай пьют! Активность подтверждаю! Приказ Карлсона. Огонь по его людям с гребня. Доклад Айсмэна про вооружённую группу, ящики и возможное удержание заложника. Времени на раздумья не было. Ответственность давила неимоверным грузом. Он — командир на месте. Он должен был решить. И он принял решение. Не лёгкое. Не чистое. Но единственное возможное в этой ситуации, чтобы защитить своих людей и, возможно, предотвратить большие потери внизу. Логика войны не оставляла других вариантов. Выбор исчез. Сомнения — непозволительная роскошь. Инстинкт самосохранения (и сохранения своих людей) требовал действовать. Подавить угрозу. Выполнить приказ. Даже если от этого привкуса во рту сводило скулы. Он заставил себя отключить всё, кроме холодной военной логики. Он снова переключился на канал артподдержки, его голос был твёрдым, почти безжизненным. — «Гром-1», это «Ястреб 2-1». Подтверждаю цель в секторе Кило-4. Запрашиваю немедленный огневой налёт. Координаты прежние. Осколочно-фугасные. Пакет из пяти. По готовности. На подавление. — «Ястреб 2-1», вас понял! Цель подтверждена. Пакет пошёл! Он снова не стал смотреть на результат. Только почувствовал, как содрогнулась земля от близких разрывов там, внизу. Пять огненных цветков распустились над глинобитными строениями, поднимая в небо столбы чёрного дыма и пыли. Услышал раскатистое эхо, метавшееся между скалами. И — тишину. Почти сразу же огонь с гребня напротив прекратился. Облегчение, смешанное с горечью, накрыло его. Они убрали стрелка? Или лишили его координации? Он не знал. — Цель накрыта, ЛТ. Прямые попадания, — глухо доложил Айсмэн. — Принято, «Гром-1». Отбой, — сказал Колчек в рацию. Руки больше не дрожали. Он сделал свою работу. Приказ был выполнен. Угроза нейтрализована. Его люди были живы. Пока. Но образ женщины, которую силой заталкивали в обречённое здание, огненным клеймом впечатался в его память. Он загнал его глубже, под броню долга. На время.

* * *

Кишлак N (Сектор Кило-4), Предгорья Шахи-Кот. Несколькими минутами ранее

Время внутри старого глинобитного дома, служившего им госпиталем и укрытием, текло иначе. Тягучее, вязкое, наполненное запахом крови, антисептика, пыли и глухого, подспудного страха. Люк только что закончил накладывать шину на сломанную руку маленькой афганской девочки, её тихий плач перешёл в измученные всхлипы. Эва, медсестра, качала её на руках, что-то тихо напевая на шведском. Анри и Жак молча сортировали остатки медикаментов в дальнем углу. Люк выпрямился, чувствуя, как ломит спину и плечи от усталости. Он провёл рукой по лицу, пальцы наткнулись на слой грязи и холодного пота. Не спал почти двое суток. Тревога после появления беспилотника не отпускала, висела в воздухе тяжёлым, невысказанным предчувствием. Но работать было надо. Раненых меньше не становилось. Он подошёл к узкой бойнице-окну, выглянул наружу. Солнце стояло уже довольно высоко, но долина Шахи-Кот в нескольких километрах всё ещё курилась дымом и туманом. Грохот боя оттуда не стихал ни на минуту — ожесточённая, непонятная ему война, частью которой он невольно стал. Он подумал о Райли. Там, в Баграме, она, наверное, сейчас металась между операционной и ранеными. Знала ли она, что он так близко? Что он не в безопасности? Горькая усмешка тронула его губы. Он сам выбрал этот путь. Путь помощи на самом краю ада. И в этот момент воздух изменился. Снова. Тот самый странный, нарастающий, высокий свист, от которого леденела кровь. Но на этот раз он был другим. Знакомым. Слишком знакомым по тем немногим тренировкам, которые он проходил перед отъездом, по звукам, которые иногда доносились до их базы из зон учений американцев. Это не был свист советской мины или самодельного реактивного снаряда талибов. Это был звук… их. Американской артиллерии. Секунда оглушающего, невозможного осознания. «Нет… Не может быть… Ошибка…» Мысль не успела даже оформиться. Мир взорвался не светом — а грохотом и болью. Ударная волна чудовищной силы швырнула его назад, как тряпичную куклу, ударив спиной о глинобитную стену. Воздух мгновенно вышибло из лёгких. Перед глазами полыхнуло красным, потом — чернота, пронизанная вспышками боли. Потолок над головой треснул, посыпались камни, штукатурка, сухая глина. Крики. Рядом кричала Эва, кричали афганцы. Чей-то крик оборвался булькающим хрипом. Второй разрыв. Ближе. Казалось, само здание подпрыгнуло. Люка накрыло волной пыли и мелких осколков. Острая, обжигающая боль пронзила бок и ногу. Он попытался вдохнуть, но смог только закашляться, чувствуя во рту солёный, металлический привкус крови и пыли. Он лежал на полу, задыхаясь, мир качался, то погружаясь во тьму, то вспыхивая белым огнём. И сквозь этот хаос, сквозь звон в ушах, он понял. Их накрыли. Свои. Свои, чёрт возьми! Та самая сила, которая должна была нести свободу и защиту, только что превратила их маленький островок надежды в кровавое месиво. Райли… Она была права. Он был просто мишенью. И не имело значения, кто нажал на спуск. Результат был один. Третий разрыв. Прямо над головой. Потолок рухнул. Тяжесть, темнота, удушье… Он почувствовал, как что-то острое и тяжёлое впивается в грудь, ломая рёбра, не давая дышать. Боль стала всепоглощающей, невыносимой, выжигающей саму мысль. Он умирал. Здесь, на полу чужого дома, под чужим небом, убитый теми, кого он, возможно, считал… кем? Он уже не знал. Перед глазами вспыхнуло её лицо. Райли. Не злое, не осуждающее. То давнее — смеющееся, светлое, с ямочками на щеках, когда она дразнила его в детстве. Последний чистый образ в этом аду. «Прости… Райли… Прости…» — мысль мелькнула и погасла. Темнота стала абсолютной. Боль ушла. И не осталось ничего. Кроме тишины. И звука рушащихся стен, который он уже не слышал.