Часть 1

...Живущий под кровом Всевышнего, под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»... 90 псалом, Библия       Шаг. И ещё шаг. Стук каблуков сапог эхом разнёсся по пустому кабинету. Тишину прохладной сентябрьской ночи не нарушало ничего, кроме размеренных шагов императора. Уже перевалило за полночь (часы показывали один час и тридцать минут после полуночи), но Александр и не думал о сне. Отослав всех слуг и домочадцев, он остался один в своём кабинете.       Александр приблизился к углу комнаты и, развернувшись на каблуках, пошёл в обратном направлении. В руке императора было чуть скомканное письмо, подписанное Кутузовым. Он вновь невольно пробежался глазами по строчкам, несущим самое страшное известие, которое только мог получить правитель.       Он вспомнил, как получил это письмо несколько часов назад. Как был взволнован и нетерпелив, распечатывая его, и как был шокирован настолько, что оступился и, чтобы не упасть, ему пришлось сесть обратно в своё кресло. Когда император дочитал письмо до конца, его рука, слегка смявшая послание, разжалась, и лист бумаги с лёгким шелестом спланировал на пол, а сам Александр остался сидеть, глядя прямо перед собой в пустоту.       Ничего не сказав находившимся рядом с ним адъютанту, брату Константину, императрице Елизавете Алексеевне и вдовствующей императрице Марии Фёдоровне, которые с нетерпением допытывались, что было в письме, он попросил оставить его одного и удалился в свой кабинет, где находится до сих пор.       Кутузов писал о победе при Бородине, а сейчас с прискорбием сообщает, что Москва оставлена без боя, и что в городе бушует пожар.       "Должно быть, пожар уже подошёл к Кремлю," – с горечью подумал Александр, кинув письмо на стол и заложив обе руки за спину. "Ещё и пожарные службы все вывезли," – государь остановился в углу и, немного задержавшись, вновь повернулся на каблуках. "Как так-то? Бородино выиграли, а Москву сдали? Не сходится тут что-то."       В задумчивости Александр продолжил своеобразный марш до противоположного угла. "Наверное, недоговаривает что-то Кутузов," – решил император, наконец взглянув в незашторенное окно, в который лился лунный свет. "Как он там писал? Оставление Москвы стало следствием оставления Смоленска? Хитрый старик всю вину на Барклая спихнуть хочет."       Александр тяжело вздохнул, покачав головой. Он не знал и не видел всей картины, чтобы делать однозначные выводы. Эх, если бы он мог быть со своими генералами, чтобы полностью владеть ситуацией. Что Кутузов, что Барклай, что остальные – все время от времени держали царя в неведении о ситуации на фронте.       "Ладно, у них были на то причины," – отмахнулся от обидных мыслей Александр. "Сейчас не об этом надо думать, а о том, как француза из Москвы выбить, не пойдёт ли Бонапарт на Петербург и как в итоге неприятеля спровадить из России восвояси".       Александр подошёл вплотную к окну, Луна осветила его прекрасное, но осунувшееся, измождённое переживаниями лицо, сделала его ясно-голубые глаза почти прозрачными и подчеркнула выражение невыносимой муки и тоски в них.       "Но как? Как?!"       Что-то ёкнуло в груди, на миг перехватив дыхание, из-за чего Александр неловко покачнулся, оперевшись на подоконник. Простая усталость? Час поздний, он весь день на ногах. Александр, болезненно поморщившись, потёр висок, как при головной боли. Нет, это не только утомление, понял он.       Стоило ему ещё раз кинуть взгляд на ночной пейзаж, как он с ужасом отпрянул от окна, широко распахнув глаза. Он смотрел в окно, и ему казалось, что за тысячу вёрст, разделяющие Петербург и Первопристольную, через леса и болота, видит он зарево от полыхающей Москвы. Его же мысли заставили его стать свидетелем зрелища, будто его любимого человека пытают у него на глазах, или того хуже – убивают самым мучительным образом, а он ничего не может с этим сделать. Это не просто трагедия. Это сравни тому, если бы человеку вырвали сердце. После подобного он никогда не оправится, навсегда будет уничтожен до основания. Так и Москва – лишившись её, Россия будто лишилась сердца.       Александр представлял башни главной русской святыни – Московского Кремля – в объятиях пламени, французов, грабящих и разоряющих город, и связанное с древней столицей, матерью городов русских, сердце государя разрывалось от боли и обливалось кровью. Всей душой, сердцем и мыслями он был там – вместе со своим бедным народом и отважными воинами. И с погибающей Москвой, отданной на поругание неприятелю.       В душе он рыдал и скорбел. По Смоленску, Бородину, всем сожжённым французами городам и сёлам, по всем солдатам и офицерам, положившим головы на поле брани. Внутренне он горел и сгорал вместе с несчастной Москвой.       Не в силах больше выносить этих мук, Александр оторвал взгляд от окна и, резко повернувшись спиной к нему, двинулся к углу комнаты. Он схватился за голову, с болью закрыв глаза, когда его ноги несли его по уже часами натоптанной тропе. Только теперь не в задумчивости был государь, а в остервенении, отчаянии и злости. Собственное бессилие одолевало его, сковывало, словно тисками, его сердце, не давало свободно вдохнуть. Что ещё он должен сделать, чтобы прекратить страдания своего бедного Отечества, вверенного ему Богом?       Два часа и три четверти после полуночи.       Как зверь, запертый в клетке, он метался из угла в угол в полном, гробовом молчании. Лишь часы мерно отсчитывали ночь, да звук собственных шагов и дыхания касался его единственного слышащего уха. Когда он проходил мимо своего стола, пламя двух свечей в подсвечнике колыхалось от движения воздуха. Сколько времени он провёл так, Александр не знал.       Три часа с четвертью после полуночи.       Когда государь в очередной раз оказался рядом со столом, его взгляд случайно упал на карту, разложенную на нём. Александр на миг споткнулся и остановился, заметив карту, и тут же бросился к ней. Оперевшись на стол, он замер над картой своего ныне погибающего Отечества.       Вильно и Витебск. Минск и Могилёв. Дрисса и Полоцк. Рудня, Красный и Смоленск. А теперь и Москва. Всё – от самого Немана до Москвы – было под властью проклятого Бонапарта. Скифский план, который одобрил сам Александр, принял поистине грандиозные масштабы, но и принёс русскому народу немало горестей. Его царство, за которое Александр в ответе не только перед своим народом, но и перед Богом, стремительно терялось под гнётом вражеским.       "Неужто это всё? Конец? Победил нас Бонапарт?"       Впервые после смерти отца он не знал, как ему быть. Кутузов писал, что армия сохранена вполне в боеспособном состоянии, с уверениями, что скоро они начнут контрнаступление, но Александр слабо в это верил ввиду своей немилости к Кутузову. И что теперь?       Пальцы прерывисто заскользили по шершавой желтоватой бумаге, судорожно сжавшийся кулак обессиленно ударил по прикрытой столешнице с приглушённым стуком и звоном подсвечника. На карту, сорвавшись откуда-то сверху, упали две слезы. Одна – на Бородино, вторая – на Москву. Две капли, словно стараясь облегчить августовский зной и потушить чудовищный пожар в древней столице, впитались в бумагу, оставив чуть потемневшие влажные следы. Но, какой бы любовью они ни полнились, они не смогут залечить эти раны, что оставили Отечеству Бородинское сражение и пожар Москвы.       Никогда ранее не проявлявшему интерес к религии Александру больше ничего не оставалось, как уповать на Бога, молиться и надеяться на силу и отвагу своего народа. Что он выстоит и справится, как было уже не единожды.       Пять часов утра.       Уже некоторое время, как светало. Рассвет пробивался в кабинет императора. Скоро проснётся весь дворец, стало слышно, как за дверью начали возиться слуги в привычных утренних хлопотах. Свечи в подсвечнике истлели, от них остались лишь маленькие огарки. А Александр до сих пор так и не сомкнул глаз. Поочерёдно он то стоял над картой, пристально разглядывая территорию своего государства, то бесцельно ходил из угла в угол. Лихорадочные мысли приходили ему в голову и так же испарялись, будто их никогда и не было.       Александр уже потерял счёт времени. Этой ночью страдания по своему Отечеству и навязчивые мысли о том, что оно будет потеряно навсегда (это лишь вопрос времени), изводили его самым жестоким образом, что закономерно сказалось на его физическом состоянии. После бессонной ночи, проведённой в практически беспрерывном движении в замкнутом, душном помещении, мысли уже путались, всё было, как в тумане. Тело двигалось чисто автоматически, и только благодаря какому-то чуду император ещё не рухнул в бессилии.       Он и не заметил, как часы пробили восемь часов утра. Спустя какое-то время за дверью раздались звуки многочисленных шагов и знакомые голоса. Константин и императрица-мать что-то с явным неудовольствием говорили на повышенный тонах, казалось, даже звали Александра. Их пытался утихомирить ещё один, мягкий и нежный голос молодой императрицы Елизаветы Алексеевны, который так контрастировал с голосами родственников.       Александр, услышав возню в приёмной, будто воспрянул ото сна и решил таки выйти к своей семье. К тому же, брат и мать звали его всё настойчивее. Чтож, очевидно, они уже знают обо всём, что произошло в Москве.       Александр подошёл к двери и медленно, с протяжным скрипом, открыл её обеими руками. Заставив три пары глаз обратить на себя внимание, он предстал перед своей семьёй, словно перед судом.       – Александр, скажи, как это возможно? – Набросилась на него Мария Фёдоровна, из-за её резкого и громкого голоса Александр едва заметно поморщился – Кутузов уже совсем из ума выжил?       – Предатель он, этот Кутузов! – С эмоциональностью, присущей их отцу, прокричал Константин. – Предатель и трус!       Александр перевёл на него тяжёлый, затравленный, потухший взгляд. Он молчал и стоял, как на экзекуции, понурив плечи, что было ему совсем не свойственно. Это немного поумерило пыл Великого Князя, но императрица-мать поняла такое поведение сына по-своему.       – Ну чего же ты молчишь, Алекс?! – Возмутилась Мария Фёдоровна. – Где ж такое видано, чтобы главнокомандующий Москву без боя отдавал?!       Александр не знал, что ответить. Он потупил взгляд в пол, желая, чтобы его просто оставили в покое. Настолько он был уставшим и сломленным. Государь всем своим видом олицетворял своё Отечество: такое же уставшее от затянувшейся войны, покорения неприятелем и постоянных ударов. И упрёки и распри тут совершенно не помогут.       – Полно Вам, Ваше Величество, – строго, но спокойно проговорила Елизавета, кинув слегка осуждающий взгляд на свекровь. – Разве ж можно во всём винить только Михаила Илларионовича? Верно, не он один принимал это решение. А Его Величество просто вовремя не поставили в известность.       Мария Фёдоровна недовольно фыркнула, отвернув голову к окну, но спорить не стала.       Лиза, его добрая душа, рассудительна, мудра и милосердна, всегда найдёт слова, чтобы заступиться за любого человека и поддержать, подумал Александр.       Молодая императрица подошла к мужу и взяла его за руку. Он не противился, лишь стыдливо отводя глаза. А она, подняв свой взгляд на его лицо, ужаснулась. Хоть она не подала виду, но всё равно что-то внутри неё сжалось, когда она увидела своего августейшего супруга вблизи. Ясные голубые глаза Александра, раньше горевшие ярким огнём, теперь потухли, из них ушла жизнь. Лицо осунулось, светлая кожа стала болезненно-бледной. Неизменная "маска на все случаи жизни" сломалась, обнажив самые что ни на есть настоящие эмоции императора. А самое главное – его волосы. Его и без того светлые волосы теперь почти наполовину серебрились от седины.       Эта ночь изменила Александра навсегда. И он уже никогда не будет таким, как прежде.