—

Случилось это давным-давно. Никому не ведомо, когда и где, этого больше никому не вспомнить. Однако помнят историю, пусть и стёрлись подробности. Место то было под открытым небом, окружённое тёмной непроходимой чащей, а посередине рассечённое рекой. Город в те дни был большой, состоятельный, полный жизни и торговли на мили вокруг. И жила в этом городе аптекарская дочка. Красива, — кое-кто даже называл её прекрасной и не ошибался — трудолюбива, смела и бесконечно добра. Она помогала отцу собирать травы для лекарств, матери — измельчать их для примочек и настоев, а после приносила нуждающимся. Горожане доверяли аптекарю, любили его жену и уважали дочь — порой и богачи из соседних деревень наведывались за микстурами. Жизнь их была нелегка, но о больших в ней благости, простоте и согласии, а в добавок наполненности не шепнуть ни в одной молитве. Но однажды на город упала тёмная тень. Она проникла туда через чёрные грозовые тучи, которые будто пропитывали солнце. Влиятельные жители и местные изгои, зажиточные купцы и скромные рисоводы, учёные и прислужники — всех их находили на улицах, в домах, в лесу павшими от искусного, безжалостного клинка; порезанными на вид беспорядочно. Тьма кочевала, временами ослабевала, но всегда новым потоком накатывала обратно — вечная, непредсказуемая, огульная. Одни винили в этом хаосе воров и разбойников. Другие — волнение от нестабильности и угрозу войны. Но находились ещё те, кто верил в причастность богов бедствий. Богов, которые, по рассказам, услышат любую посланную им молитву, невзирая на её природу. Но главной работой их было нести смерть, разрушение и месть, ибо под силу им было стирать с лица земли целые армии, сотворить на ней глубины преисподней или сровнять с нею небеса. Никого не могли обойти кованные ими смута и гибель. Никого, кроме… одной. Аптекарской дочки. Небо стало покровом стальных и бледно-серых туч. Вымощенные улицы превратились в дороги скользкого камня и сгустков грязи; поверхность воды взбалтывалась, напоминая жидкое серебро; черепичные крыши шипели от ударов дождя. Воздух затопил пробирающий до костей холод. Мокрый снег не слишком препятствовал ясности его взора. Холодная вода просачивалась сквозь юкату из тонкого чёрного льна, переливающимися ручейками струилась по чернильным волосам, не оставляя на коже сухого места. Стоя под завесой листьев клёна с осыпающимися, будто иголки, каплями, он терпеливо глядел из-за изогнутых ветвей. Услыхав мимолётный стук деревянных сандалий по плитам, он поднял голову. Не обращая внимания на лютый холод и смешанный со льдом дождь, она через ливень бежала к кому-то с лекарствами. К груди было прижато несколько скляночек, прилежно завёрнутых в связку из грубой ткани. Едва ли принцесса, — тонкие пальцы огрубели от работы, одежда не из дорогой, ни следа ореола величия и грации, с которым рождались люди высоких кровей — но обладала красотой, какую ни купишь никакими премудростями. Нежная и полная жизни, как только-только распустившийся бутон; и невесомая, как горный туман и солёные брызги; полная огня. Имени её он не знал, но не печалился. Он знал её улыбку, её слёзы и её страсть, и этого хватало с головой. Найдя временный приют под деревом, она выдохнула и стала выжимать воду из длинных тёмных и блестящих от влаги волос. Собрав выбившиеся пряди, скрутила их в новый пучок и понадёжнее закрепила булавкой. Прислонившись спиной к стволу, она задержала долгий взгляд на дожде. Плечи её напряглись, словно она чувствовала на себе его голубые-голубые глаза. Но головы не поднимала. Не вздрогнула. Точно каким-то невероятным образом знала, что ей нечего бояться. Надолго она останавливаться не стала — как всегда — и вскоре вновь поспешила вперёд под ливень. Он последовал за ней. Дом, у которого она остановилась, принадлежал одним из постоянных заказчиков. Мать семейства, как он слышал, была женщиной слабого сложения и часто недомогала. На стук быстро открыли и юный отпрыск с благодарностью принял драгоценный мешочек. Он пригласил её войти, но она вежливо отказалась и с дрожащей улыбкой помахала закрывающейся со щелчком тяжёлой двери. Грязь хлюпала под ногами у её спотыкающейся неуклюжей тени. Он смотрел, не притрагиваясь к нерушимому клинку на спине. Бедствие её и пальцем не тронуло, как грязь не пачкает лепестки лотоса. Ступая по лезвию меж владениями живых и мертвецов, она была недалека от царства духов. Со временем начали поговаривать, что она святая; многие считали её любимицей богов. Неоднократно ей советовали стать служительницей храма, поскольку такая чувствительность к потустороннему царству — большая редкость и предложить богам услуги лучше способны немногие. Но, хотя и приданное семейства было скромным, к благословлённой аптекарской дочке приходили свататься. В конце концов отец выдал её за богатого купца. Супруг увёз её далеко-далеко, в усадебное имение с армией слуг, осыпал её обильными вкусностями, тяжёлыми драгоценностями и редкими зверушками, заперев как канарейку в золочёной клетке. Она была жемчужиной его коллекции — разодетая, совершенная и нетронутая, объект зависти любой женщины её происхождения. Пусть и благодарная за дары, бывшая аптекарская дочка, а ныне купчиха не интересовалась материальными благами, а жаждала живости естественного. Она попросила о саде с камнями, зеленью и водой, саде фруктовом и дворике под открытым небом. Дни она проводила на воздухе что в солнце, что в дождь, что в снег, а муж уезжал изучать её былое искусство и готовить лекарства им в хозяйство. Она была вполне довольна, и хотя в браке этом не было места любви, а горожане относились к ней настороженно, она любила своих слуг и была любима ими в ответ. Но продлилось это недолго. Бедствие шло за ней по пятам. Как всегда, и пальцем не тронуло — никогда бы не тронуло, но страдали окружающие её люди. Кто обманывал её, кто обижал, кто пытался играть на её мягком сердце — все пали от того же холодного клинка, того же, который окропил камень и почву её родного города кровью. Жестокая молва сгустилась над купчихой, ядовитые обвинения в её ответственности, в том, что она восстановила богов против них и разъярила небеса. Она молилась за людей, просила благословения на посвящение им себя, но ничего не помогло. А когда её мужа нашли убитым от руки безымянного мечника, она вышла из-за стен имения, в котором оберегали её верные слуги, и обратилась к жителям. Сказала им убегать в безопасное место, сказала, что сама останется сражаться с неведомым проклятием, которое на них навлекла. Она разделила всё имущество между народом, и городок опустел. Она одна осталась встретить свою судьбу. Ждала три ночи. На третий рассвет он явился: юный блуждающий бог с льдисто-голубыми глазами, пока ещё без храма в свою честь, смертоносный с клинком в руках и пропитанный кровью битвы. Катана была из доброй стали — выкованная человеческой рукой, безжизненная и острая настолько, что могла оставлять порезы толщиной с волосок и глубиной до кости — с ножнами из чёрного дерева, покрытыми лаком и напоминающими огранённый и отполированный оникс оттенка его волос. Остриё упиралось ей в горло, в учащённый пульс, а по коже скользили отблески душистой соли, попадая на отточенный металл. Большие ворота к его приходу оставили широко открытыми, почти приглашающе. Странный ход, но, зная, по чьему это приказу, он не удивился — даже годы спустя она его не боялась. Он вошёл в дом и застал её в ожидании на вершине лестницы. Её тёмные волосы были зачёсаны назад, усыпаны булавками и богато украшены гребнями в форме цветов из жемчуга, нефрита и серебра. Кимоно цвета слоновой кости струилось по фигуре, свободно обвязанное золотым оби, а полупрозрачный алый нагадзюбан трепетал, как струйки крови в воде. С непокорным пламенем в глазах, клинком в руке, она готовилась биться на смерть. Сражалась она неистово: полую оболочку имения испещрили следы их дуэли, дерево исцарапали и раскололи, стены-перегородки из рисовой бумаги разрезали. Её навыки оказались неожиданно хороши, но всё же он опережал на многие лиги. Она взирала на него без тени страха, запыхавшись от напряжения — обезоруженная, но без единой отметины. Шелка ниспадали вокруг неё, делая лучезарной, из причёски выбились локоны. Осенний ветер — прохладный, свежий и чистый, как небо — пронизывал его, проникая внутрь через проделанную в одной из раздвижных дверей дыру. Он не шевелился. Тишина, казалось, растянулась на короткую вечность. — Кто ты? Он чуть сместился, не нарочно подразнив сталью горло, и она напряглась. — Бог бедствий, — ответил он с холодной привычностью. Глаза заострились до осколков льда. — Божество кровопролития и мщения, без границ, которого боятся и презирают. Выражение её лица не изменилось, будто она почти ожидала подобных слов. — Ты ничего не смогла бы сделать, — изрёк просто. — Ничего. Она, похоже, уловила смысл; что-то внутри неё откликнулось на это откровение, похожее на суровое освобождение. — Бог без границ? — Я исполняю любое загаданное мне желание, — протянул он. — Любое желание? — тихо повторила она и замешкалась, впившись в него вопросительным взглядом. — Т-так значит, если я?.. Помедлив, он опустил меч, чем вызвал у неё огромное облегчение, и вытянул свободную руку: — Залог. Она непонимающе уставилась на него, пока в глазах не сверкнуло озарение. — О! А-а… одну минутку, пожалуйста… Кажется, у меня ещё… Она собралась и метнулась в сторону, зашелестев юбками. Зашарила по пустым ящикам и шкафам, отпихивая мешающие последствия погрома. Её пальцы дрожали, движения, вопреки недавно проявленному неуважению, запятнал страх. Он терпеливо наблюдал, пока она с победным возгласом не вернулась с зажатой между большим и указательным пальцем монеткой у сердца. Она взволнованно колебалась, переворачивая добытую вещицу то одной, то другой стороной, отчего гладенький металл сверкал. — Ну? — предложил начать он. Наконец она отдала монетку ему и распрямила плечи: — Я-я… Я желаю… Я желаю, чтобы ты совершил то, из-за чего тебя никогда не смогут бояться и презирать. Он глядел на неё до невозможного долго. Никогда не получал он такого желания — любой другой на её месте просил бы о пощаде, но ведь и она не была любой другой. — Ты сказал «любое», — добавила почти с обвинением, одной рукой протягивая монетку, а другую прижав к сердцу. Его губы изогнулись в подобии улыбки и после секундного проблеска нерешительности он спрятал меч в ножны. Удивлённая и неуверенная, она смягчилась. Бог бедствий прячет свой клинок для смертной девушки — дивное зрелище. — Как тебя зовут? Она мигнула: — Акане. Он застыл. Акане. Тёмно-красный. Как цвет свежепролитой крови. — Какое безобразное имя для такой красавицы, — отозвался. Она разинула рот, яростно заикаясь и разрываясь между бесчестием оскорбления и лестью сомнительного комплимента. Он поймал себя на том, что ухмыляется. Прежде чем она успела снова обрести дар речи, он забрал монетку, согретую прикосновением. Одним ловким движением он подбросил её в воздух и без труда поймал. — Я услышал твоё желание. Многие пали духом при встрече со странствующими беспощадными божествами, молили о милосердии или в бессилии скрывались. Вдова же купца встретила бога на равных условиях, осмелившись даже вооружиться и скрестить с ним мечи. Она готова была встретить в вызове ему свой конец, ибо не могла рассчитывать на что-то помимо смерти — и взял он верх воистину стремительно, человеческая рука и близко не сравнилась бы с его. И всё же вместо того, чтобы убить её на месте, выбив из рук оружие, бог бедствий совершил нечто никем не предвиденное: спрятал меч в ножны, не пролив ни капли чужой крови, и заговорил с ней. Почему — невдомёк было величайшим умам того времени. Быть может, она заслужила его уважение своим отказом прятаться, заглянув в лицо смерти с достоинством настоящего воина; быть может, ему просто было любопытно узреть душу, пошедшую на священный бой с такой лютой решимостью; а быть может, причины таились в глубинах его сердца. Как бы то ни было, он сидел рядом с ней и беседовал, постепенно изгоняя её страх. Говорили они об очень многом, как равные, тем не сосчитать: сначала он спросил, куда она отправится потом — пожелает ли найти всех тех, кто высыпал из города, и жить среди них; воротится домой к дорогим родителям, поедет к семье почившего супруга или же выйдет замуж за другого. Она на всё ответила «нет» и рассказала, что родителей недавно не стало, а супруг никогда не упоминал своих. Связи с жизнью что до, что после замужества оборвались, и некуда ей было податься ни как аптекарской дочке, ни как купчихе. Она не была ничьей дочерью или женой — лишь самой собой. Тогда юный бог спросил, кто она на самом деле — чего у неё никогда не спрашивал никто другой. И, услышав её признание о мечте попасть туда, где она наконец сможет свободно жить и любить, бог преподнёс ей невероятный, чудесный дар. Закат унёс её из опустевшего города по черепичным крышам покинутых жилищ в густой лес, где стоял забытый, давно не занятый и невостребованный дом. Его испортили пренебрежение, птицы, звери и лоза; в трещины просочилась вода, разведя во многих комнатах сырость, гниль; но остальные, ставшие приютом для добротной мебели под жёстким хлопковым покрытием, были вполне пригодными для жилья. На заднем дворе разросся разорительный сад: дикие заросли загораживали глубокий пресноводный ручей неподалёку, отмеченный лишь сломанной и вывороченной с корнем аркой мостика и разбитым камнем, когда-то указывающим направление; и скопление больных деревьев умирающего фруктового сада, который, по словам бога, бывшей аптекарской дочке может быть под силу вернуть к жизни. И, без сомнений, вдове купца будет известно, как возродить и обжить этот большой дом. И так девушка, которая единочасно была обеими и не была, задумалась. Бог стоял рядом. Они сидели под сияющим изобилием звёзд. Ночь была прохладной и ясной, небеса — ослепительно мирными, через раздвинутые сёдзи дул лёгкий ветерок и открывался вид на бывший сад за террасой. Они доедали оставшиеся с усадьбы рис и вяленую рыбу из простых деревянных плошек. К концу дня она изучила каждую комнату в доме, а он следовал по пятам, не давая ступить на прогнившую на вид доску, выбивая заклинившие двери и наблюдая, как она стягивает хлопковые простыни и окидывает взглядом окружающие их акры свободной земли. Когда наступила ночь, он собрал в покинутом жилье остатки её имущества и принёс сюда. Негусто — даже, возможно, меньше её приданного до замужества: деревянные плошки, котелок и прочая утварь, три футона (вероятно, слуги настояли захватить на два больше необходимого) и наряд, в который она облачилась к их встрече. Это было, пожалуй, лучшее её кимоно — богато расшитое и до хруста новое; а каждый гребень в волосах стоил больше денег, чем он видел за всю свою долгую жизнь. Пока служившие для готовки языки пламени уменьшались до углей, он гадал, как поднять вопрос с тактом — в этом был не силён. Она чуть сместилась, и он подал голос: — Осторожнее. Тут щепки торчат, а на тебе целое состояние из шёлка надето. Она кивнула, опустив плошку: — Я знаю, — помолчала, играя с ниткой на рукаве. — Думаю, кимоно стоит продать целиком, — произнесла задумчиво. — Но гребни — по отдельности за них наверняка дадут больше. Они все разные, потому разумнее будет заявить, что каждый неповторим. Его брови поползли вверх. — Ты не возражаешь. Она повела плечами: — Такая роскошь мне всё равно была ни к чему. А теперь — и подавно. К тому же, — она вдруг улыбнулась, — по правде сказать, оно ужасно тяжёлое. Он услышал собственный тихий смех. — Что ж, тогда скатертью дорога. Она от всей души подхватила смех и предложила тост чашей набранной из ручья и пропущенной через хлопок воды: — Скатертью дорога, — повторила она, и он отсалютовал своей чашей в ответ. Она сбросила тонкой работы одеяние и забралась на импровизированный тюфяк из постельного белья и самодельного татами, — который его быстрые и ловкие пальцы умудрились собрать воедино — оставшись лишь в полупрозрачном нагадзюбане цвета крови. Распустила волосы, сложила шелка, — оби растекался по ткани цвета слоновой кости, словно струйка мёда — а гребни и заколки разложила короной поверх вышивки и безмятежно уснула, подставив лицо и вихри волос лунному свету. Утром он пришёл вместе с волом, тянущим повозку с мешками сухого риса и свёртками копчёной рыбы, парой простых ситцевых юкат на каждый сезон, решетами и щётками, бинтами и жаровнями, иглами и нитями, корытом из металла и вёдрами из дерева, связкой скляночек, ровными ножичками, ступкой с пестиком и весами — с семенами для новой жизни. Оставшиеся не потраченными деньги хранились в тяжёлом кошельке у него в рукаве. Застав её ожидающей его на террасе у открытой двери, — ветер трепал тёмные, ниспадающие по спине и слегка спутавшиеся ото сна волосы и складки тонкого нижнего кимоно — он проворно вынул кошелёк той же рукой и бросил ей. Она поймала приятно звякнувшие монеты обеими своими и вопросительно уставилась на него. — Доброе утро, — с ухмылкой ответил на него бог. Осознание набежало на её лицо, как облака на солнце, и она улыбнулась в ответ опасливо, но тепло. — О. Ам-м… Доброе утро. Внезапно она рассмеялась, вынудив его в замешательстве изогнуть бровь. Сейчас глаза её сверкали ярче, чем в отражении любого из принадлежавших ей когда-то драгоценностей. — Это… утро в самом деле доброе. Ветер подхватил его тёмные пряди, и он улыбнулся. Сноровки богу было не занимать, а девушка знала, как усердно трудиться и принимать это с достоинством, и вскоре старания над домом окупились. Все комнаты, хотя и пустые, отстроили дюйм за дюймом и дочиста отмыли, а сад зацвёл в своём былом величии, излеченный от недуга благодаря тщательному девичьему уходу. К третьему году они уже успешно торговали избытком плодов, наливок и нехитрых лекарств в ближайшем рыночном городке, и старый дом с фруктовым садом снова обрели известность — на сей раз прекрасной молодой госпожой, щедрой на улыбки и справедливой, но строгой в сделках, и странным незнакомым мужчиной с мечом за спиной, бывшим её тенью, который будто то появлялся, то исчезал из сущего. Девушке должно было любопытствовать, почему юный бог остался. Много раз она порывалась спросить, но он тут же принимался смешить её, говорить или делать нечто такое, отчего она негодующе тыкала его под рёбра, или и вовсе увозил с собой в невиданные ранее места на несколько дней, не слушая символических протестов. Она не страшилась его и больше никогда не будет. Так бог с девушкой жили на равных. Шли годы, поместье процветало. Сад с каждым сезоном становился всё красивее и щедрее, и со временем девушка начала представлять большие участки вокруг дома, которые и дать могли гораздо больше сада — даже фермерских угодий, ибо почва была настолько плодородна, что вполне поддерживала бы несколько полей — два обрабатывать ежегодно, а одно оставить под залежь. Хотя поначалу она противилась, бог убедил её заполнить пустующие комнаты, искусно соблазнив её тем, что она с лёгкостью сможет предоставить малоимущим лучшую жизнь. Не в силах возразить, она уступила, и недолгое время спустя комнаты первого этажа прибрали и обустроили для новых жильцов. Первыми пришли двое юношей — едва переступивших порог детства; братья, лишившиеся родителей, которых отыскал и привёл бог. Так — медленно, как рассвет и первые неспешные струйки воды на камнях — приходили другие и её королевство возрастало. Женщина, что была на пару лет старше хозяйки и многодневных мозолей носила больше, возвела огородик. Голодающая мать с малышом поддерживали сады в чистоте и наполняли их смехом. Мужчина со сгорбленным пожилым отцом с точностью опытных ботаников превратили неясный набор целебных трав в упорядоченный аптекарский огород. Супружеская пара без труда таскала тяжёлые вёдра с водой, дрова, восстановила старый колодец, разжигала огонь и, напевая, готовила вкусные блюда для всего дома. Отчаявшаяся, вся в слезах, молодица получила от готовой помочь девушки поручение стирать, чинить и убирать. Хозяйство раздувалось. Неподалёку разрослись избушки поменьше, и поместье вновь заполнили звонкие голоса и шумные компании. Девушка оглянуться не успела, как начала давать разрешения на расчистку и обработку земли под поля и несколько голов тяглового скота, которые везли продукты на продажу; и платила подчинённым больше золотом, нежели одним кровом. Она вела книги, осматривала сады, ходила на рынки, создавала сложные экстракты и разливала их по бутылкам с аккуратными этикетками. И всё это время юный бог был рядом, вырывая с корнем злых духов, пытавшихся ополчиться на её гавань. Она осознала, что снова стала полноценной госпожой. У неё были слуги: девицы, спорившие о том, чья очередь расчёсывать ей волосы; мужчины, вспахивавшие поля и гордо приносившие урожай бушелями; женщины и дети, собиравшие спелые плоды в садах, служивших теперь источником и дохода, и удовольствия. Волы отвозили телеги с выращенными товарами на рынок. Она поставляла в близлежащий городок снадобья и средства от старых добрых микстур до масел и мазей для кожи и волос. Она не была так состоятельна, как раньше. Ни одна её вещь не могла сравниться в роскоши с теми, что она носила купчихой: несколько шёлковых предметов одежды ей подарил юный бог, купив их во время вылазки в город и преподнеся с расцветающей на лице улыбкой. Она не была отягощена драгоценностями и золотом. И она не была одинока. Юный бог был её тенью, её лучшим другом, её самым ревностным защитником. Она прижимала его близко к сердцу и, удивительным образом, более не представляла своей жизни без него, словно он был свежей прохладой в лёгких, красотой вылепленной ночи со звёздной пылью как капельками воды на коже. И несмотря на всё счастье, девушка не понимала юного бога. Не понимала она и того, что значит для него — как и он. Длинные, ритмичные движения точильного камня по мечу успокаивали его, сосредотачивали ум, замедляли кровь в жилах. Лязг металла поддерживал в том, что требовалось сделать. — Уже поздно, — тихо проговорил. — Глаза испортишь. Не слушая, она осторожно добавила пару отмеренных капель жидкости в ступку и продолжила перетирать. — Ты же ещё работаешь, отчего мне нельзя? Ритмичный лязг прекратился. — Оттого, что бог я. Мои глаза получше твоих. Она выразительно закатила их, разбивая пестиком непокорные комки порошка — процесс этот был медленный и утомительный, но она уже много раз объяснила ему разницу между однородной пастой и бесполезным зернистым куском грязи. При ней находились две пригодные для такого дела ученицы, но он знал, что ей самой нравится трудиться. Они по-прежнему сражались, скрещивали сталь, оттачивая мастерство. Никогда она не выглядела более живой, чем в моменты, когда кожа её блестела от соли, а глаза целеустремлённо горели. — Ничего со мной не станется. Я работала в условиях и похуже. Что-то разрезало воздух, кожу обдало дыхание ветерка и некий холод коснулся её челюсти. С бесстрашным вздохом она позволила незаточенному краю клинка поднять её голову и направить взгляд на него. Нити тёмных волос стекали по сверкающему мечу. Оружие блестело в заливавшем комнату лунном свете, озаряя его со спины, обдавая ясностью её лицо. — К тому же, — добавила она с тёплой улыбкой, — есть ты, чтобы бранить меня. Он уронил меч, едва ли изменившись в лице. Однако она тут же заметила. — Ято? По позвоночнику его скользнула дрожь, внутри что-то сильно потянуло от звука собственного имени у неё на устах. — Ты уходишь. Он уронил голову, и тёмные волосы завесили очи. — Почему… Почему сейчас? — прошептала она. — Что я сделала не так? — Ничего! — выпалил он, жалея, что слово не может рассечь эту мысль своей остротой пополам, как не единожды он поступал с чудовищами да злыми духами. — Совершенно ничего, клянусь тебе! При иных обстоятельствах она бы шикнула, требуя никого не будить. — Тогда почему?! — Потому что… ты пробудила во мне желание стать лучше, — раздражённо ответил он. Растерянная, она отпрянула, в краешках глаз застыли слёзы. — Я… Всё это… и ты заставили меня… Я хочу… — слова душили его. — Я-я хочу… Его костяшки побелели, льдисто-голубые глаза закрылись. Он услышал, как отложили в сторону плошку, а затем ощутил мягкую и тёплую тяжесть, обвившие плечи ласковые и сильные руки, что слабо пахли прилипшей к ней за годы работы натуральной отдушкой; её сердце ударялось о его. Он порывисто потянул её себе на колени и зарылся в сгиб шеи, носом отодвинув шёлковый воротник, чтобы прижаться к голой коже, дышать ею. Она обхватила его ногами, руками притягивая за шею ближе и запутавшись пальцами в волосах. Ощутил он и капающие на шею слёзы и наклонился осушить их с её лица поцелуями. — Я… — Тише, — твёрдо велел он, привлекая её к себе и чувствуя, как дрожат её руки: одна упала на сгиб его шеи, другая вцепилась в плечо. Она упёрлась лбом ему в висок, покорно замолкнув и доверчиво наблюдая, как он устраивает её на себе. Одной рукой он накрыл её спину, удерживая вплотную, а другой тянул нагретые плотью складки кимоно, пока те не разошлись и не проехались вверх по ногам. Она не шевелилась, дыхание слегка сбивалось стараниями проводящих по бёдрам пальцев, пока он усаживал её на груду подушек, на которой сидел сам. — Я не хочу быть тем богом, которого ты встретила, — удовлетворённый, произнёс он ей в плечо. — Хочу быть другим. — Но ты уже другой, — мягко молвила она, касаясь губами его уха. — Ты сделал всё это. Он испустил короткий смешок: — Я исполнял твоё желание, помнишь? — То, из-за чего тебя никогда не смогут бояться и презирать, — промычала она. Он со вздохом вдавил её в себя. Она не возражала, успокаивающе пропуская сквозь пальцы его волосы. — Я хочу стать лучше, — шептал он. — Хочу, чтобы меня помнили… и-и… чтобы в меня верили… и быть частью чего-то лучшего… и… я хочу… Она отстранилась, улыбаясь сквозь слёзы: — Я понимаю, — и соскользнула с его колен, приземлившись подле на мятый шёлк и длинные распущенные волосы. — Понимаю. Он прибрал их с её лица, запечатлевая в памяти лик, и встал, чтобы уйти — как не единожды уходил раньше — через открытое окно, сглатывая колотящееся где-то в горле сердце. — Постой! Он обернулся через плечо. Её глаза пылали. — Обещай, что мы ещё увидимся. Бог моргнул в замешательстве, но быстро смягчился. — Обещаю. — Оставь залог. — Ч-что? — Залог обещания. Поруку. Что-то ценное мне на хранение, что обеспечит твою верность своему слову. Он усмехнулся. Прошли годы, но он видел всё ту же упрямую девчонку, бившуюся с ним в заброшенном имении. — Так и быть. Назови цену, — спокойно сказал в ответ он. — Любую. Она стиснула расшитую ткань подушки, стыдливо отводя взгляд. — Цена — поцелуй. У него сбилось дыхание. — Что… Я-я… — Ты сказал «любую», — щёк коснулся оттенок погуще. Он ничего не ответил. Лишь сделал к ней пару шагов, упал на колени и взял её лицо в ладони. Её губы с готовностью раскрылись под его, ладони слабо обвили его запястья, пока его пальцы зарывались в гладкие, как атлас, волосы, вынуждая её сильнее откинуть голову. Она настойчиво вжалась в него, углубляя поцелуй, и издала тихий, невозможный горловой звук, когда язык его с лёгким напором скользнул по нижней губе — он едва не застонал, не обнаружив ни малейшего сопротивления. Его нависающее над ней тело била дрожь, но движения оставались твёрдыми, уверенными. Опьянённый, он уповал на то, чтобы она никогда не позабыла этот миг. Почувствовав трепещущий на коже чужой выдох, он с оханьем прервался, пока не совершил ничего, о чём позже жалел бы. Она открыла сияющие, с расширившимися зрачками глаза и взглянула на него: — Я буду ждать вечно, — сказала тихо. Бог прикрыл свои, поглаживая её виски большими пальцами. Негоже ему было позволять ей обещать такое. Вечность — это так долго. И всё же он был эгоистом, а время и обстоятельства доказали, что он не в силах отказать ей ни в чём, чего сам хочет. — Да переплетутся наши судьбы, — выдохнул он как священный обет, оставив последним скрепляющим штрихом целомудренный поцелуй в уголке её губ. К тому времени, как горизонт окрасился в насыщенный и тёплый розовый с примесью персикового, переходящий, как цветной мелок, в бледно-голубой, а облака из фиолетовых на голубизне превратились в золотистые, его уже не было. Но всё на свете когда-нибудь проходит. Однажды юный бог ушёл, а девушка уехала присматривать за поместьем, где прожила долгие годы в окружении семьи верных слуг и иждивенцев, никого не беря в мужья и всегда — как говорится в легенде — глядя на небо и горизонт с печалью, тоской и любовью… *** — И что было в конце? — прошептала сидящая в коконе одеял девочка, взволнованно распахнув глаза. Ики Канон стояла на коленях у кровати дочери. Каштановые волосы завивались и задевали свежие льняные простыни, макияж размазался и поблек, украшения поблёскивали в тени. Тёплый отблеск лампы с бисерной бахромой создавал золотистый уголок в окутывавшей просторную комнату непроницаемым чёрным цветом темноте. Женщина грустно улыбнулась: — Она умерла. Хиёри в ужасе и неверии уставилась на мать: — Но бог… бог любил её, а она любила его! Они обязаны были снова встретиться, правда? Канон долго молчала с затянутыми поволокой созерцательности глазами цвета тонированного стекла. — Некоторые говорят, что они связаны клятвой — что ради них изменятся законы мироздания, дабы они встретились ещё раз; что связывающая их красная нить будет существовать вне всего, вне всех печалей и разлук, — она ласково погладила девочку по голове, голос сделался ниже и торжественнее: — У любви всегда есть надежда, Хиёри.