***

У нее была дурацкая привычка: уходить, когда вздумается, и оставлять последнее слово за собой. Наверное, ей казалось это красивым: развернуться на пятках, взмахнуть копной волос и, выкинув что-нибудь колкое или остроумное, уйти прочь. Он никогда не останавливал ее. Знал, что так она чувствует себя важной персоной, поэтому терпел ее выходки каждый раз. Любовь – странная штука. Ты готов выдержать все тяготы жизни ради нее. Кажется, будто море по колено, а весь мир – крохотный кукольный домик, где все такое плюшевое и маленькое, что и бояться нечего. На самом деле бояться нужно всегда. Ты и сам не заметишь, когда теплые объятия станут капканом, зажавшим жертву, а страстные поцелуи превратятся в высасывание жизни из человека. Но он все равно готов был терпеть, зная, к чему может все привести. Казалось, ее не волновало ничего. Она могла ночами пропадать где-то в неизвестности холодного города, а через пару дней прийти как ни в чем не бывало, расцеловать его нежные губы, подарить букет цветов и заснуть на старом диване. А он садился на краю и смотрел на нее, смотрел не отрываясь, любуясь каждой родинкой, каждой морщинкой или шрамиком на ее прекрасном лице. Их любовь была похожа на океан. Сегодня тишь да гладь, а завтра – шторм, буря и гроза. Она кричала, громко топала ногами, била посуду и грозилась убить себя. Он стойко выдерживал ураган, снимал ее с подоконника, закрывал окно и молча заключал в горячие объятия. Она хлопала дверью, уходила, оставляя за собой шлейф сладких духов и кислой ссоры. Квартира пустела, холодела и застывала, как мороженое в холодильнике, и он ждал. Ждал долго, не смыкая глаз, сидя спиной к окну и чувствуя присутствие звезд на своей спине. А затем в глубокой ночи она возвращалась. Тихо прикрывала входную дверь, снимала с плеч старое пальто, заходила в спальню и долго смотрела ему в глаза. Это был немой диалог – самая сладкая вещь в мире, молчаливое перемирие, голубые глаза напротив зеленых, холодное ожидание и горячая страсть. А потом она раздевалась, медленно, неторопливо, а он смотрел. Наблюдал, кусая иссохшие губы. И они ложились вдвоем на один диван. Старый, пыльный, неуютный, придуманный лишь на одну персону, но такой родной диван. И она утыкалась носом в его шею, словно побитая собака, вдыхала запах пыли и старой квартиры, а потом начинала нашептывать ему один и тот же стих на ухо: Объятый солнцем потолок мой взгляд совсем уж не прельщает, И бьется пульс совсем как ток, и сердце кровь быстрей качает, И с лаской плед в зубах сожму, чтобы твой образ вновь увидеть, Мне кажется, что я в бреду твой взгляд смогу возненавидеть. Холодный пот, как сам ручей, стекает струйками по коже, Сто тысяч мыслей, как сто тысяч змей, В мой разум входят словно в ложе. Я замыкаю этот круг, смыкая зубы, как железо, И желваки трещат у губ, вздымаясь, вспухнув у пореза. Мне воздух кажется огнем, при вдохе легкие сжигая, Любовь, похожая на сон, меня тихонько убивает. А он молчал, молчал до утра, зная, что она снова уйдет, снова оставит последнее слово за собой и хлопнет дверью. А он все также будет ждать ее в следующую ночь, чтобы услышать этот единственный стих, означавший одно: я тебя люблю.