Часть 1

      Письмо было коротким, в несколько слов. Я перечитывал его едва ли не час. Это не могло быть правдой.       И неправдой это тоже не могло быть. Тот вариант глоссии, на котором оно было составлено… мне казалось, что я — последний из живых людей, кто его помнил. Оказывается, не последний. Оказывается, мой учитель был знаком с этим человеком ближе, чем мне было известно.       Я отослал ответ и удалил письмо.       На следующее утро после завтрака я объявил новость своим спутникам:       — Через неделю у меня будет гость. Его безопасность надо обеспечить любой ценой. Нейл, это тебя касается. Уверен, он и сам позаботится о себе, но тебе я доверяю больше, чем его людям.       — Сделаем, — спокойно кивнул Нейл.       — Повторяю, Нейл — любой ценой. Если будет выбор между тем, кого спасать, его или меня — это не должно быть вопросом выбора. И если для того, чтобы спасти его, придется выстрелить в меня — это тоже не должно быть вопросом.       — Серьезно? — недоверчиво переспросил Нейл. — Почему?       — Потому что его враги… или мои, или наши общие, а их у нас хватает… могут счесть его визит ко мне очень подходящим случаем для того, чтобы убить его и очернить меня.       — Еще больше очернить? — хохотнул он.       — Гарлон, это не смешно. Если им это удастся, то самым разумным выходом для нас, для нас всех, будет самоубийство.       — Сказал же, сделаем, — проворчал Гарлон.       — Так, дальше. Надо привести эту конуру — я огляделся по сторонам — в пристойный вид, ну я не знаю, скатерти, занавески и прочее. И вино, самое лучшее вино, какое можно найти на этой планете. Медея, сделаешь?       — Сделаю, — Медея сосредоточенно нахмурилась. — А кроме вина, что-нибудь надо? Закуски? Фрукты?       Я задумался, вспоминая.       — Пожалуй, сладостей. Если найдешь засахаренные варишти, будешь совсем молодец.       — А мне что делать, господин? — робко спросил Блейд. Давно уже ничто в нем, в его манерах и поведении, не выдавало уроженца рабского мира, рожденного низшим из низших. И только ко мне он обращался так же, как и в первый день нашего знакомства… а смотрел так же, как тогда, когда узнал, что я выкупил его.       — Посмотри, чтобы все было пристойно… ну, в смысле какие там вилки к какой закуске положены и все такое. В этом ты разбираешься лучше нас всех.       Неделя пролетела быстро.       Мы сидели в гостиной, волшебно преобразившейся усилиями Малыша и Медеи. Мне не хотелось портить им настроение, но они должны были знать все.       — Есть еще одно, что я не сказал вам сразу. Мой завтрашний гость… возможно, он приедет для того, чтобы озвучить мне приговор и привести его в исполнение. Так вот, если это так, то вы не должны вмешиваться. Пусть все будет как будет.       — Почему?!       Я даже не понял, у кого из них вырвался этот вопрос. Может, у всех разом.       — Потому, что я устал, — я сначала сказал это вслух и только потом понял, до какой степени это правда. — Я устал быть чужим для своих. Устал скрываться. Устал от того, что не могу общаться со старыми товарищами. Я даже написать никому не могу — просто так, по-дружески. То ли скомпрометировать боюсь, то ли разочароваться. А еще потому, что я сам не знаю, насколько справедливы все эти обвинения. Я не знаю, кто я. Я все чаще вспоминаю Фишига и спрашиваю себя — не был ли он прав.       — Фишиг предал тебя, — возразил Нейл.       — В том-то и дело, что нет. Он не предавал меня, он был мне бесконечно верен. Он хотел спасти меня любой ценой, и ради этого пошел даже на то, чтобы замарать себя предательством.       — Угу, — мрачно буркнул Нейл, — такой верный, что аж предал. Как-то слишком сложно.       Блейд растерянно переводил взгляд с меня на Гарлона. Не знаю, рассказывали ли Нейл и Медея ему о тех событиях. Я-то точно не рассказывал.       — В общем, пусть он решает. Я ему доверяю. Если он тоже считает, что я еретик и что Империуму будет лучше без меня — значит, так оно и есть.       — А как же мы? — робко вякнул Блейд.       — А что вы? Он человек справедливый, с вас он за мои грехи не спросит.       Лицо Малыша вспыхнуло то ли от обиды, то ли от смущения.       — Да разве я об этом, господин! Я вообще… как мы без вас?       — Ну извини. А если вообще… Я в любом случае не бессмертный и намного старше тебя. Рано или поздно тебе придется жить без меня… как если бы мне месяц назад повезло бы чуть меньше.       Малыш встал. Шагнул вперед, опустился на пол рядом со мной, молча уткнулся лицом в мои колени. Я почти машинально погладил его по голове, сказал с мягким упреком:       — Мне казалось, что ты уже повзрослел и можешь стоять на своих ногах, а не за чужие цепляться.       — Да, господин, — он не поднимал головы, и потому голос его звучал глухо, сдавленно — а может, и не потому. — Да, я могу стоять на своих ногах и не пропаду один, и я не боюсь самостоятельности, и дело не в этом. Просто… просто я люблю вас, господин.       Тогда вдруг поднялась с дивана Медея. Подошла, присела на подлокотник моего кресла.       — Грегор… Вспомни, сколько раз я злилась на тебя, и бранилась, и упрекала тебя, что ты пытаешься изображать из себя моего отца…       — Помню и, честно говоря, это каждый раз меня удивляло. Я вроде и не пытался…       — Потому что я злилась не на тебя. Я злилась на себя. Потому что при слове «отец» я в первый момент думаю о тебе и только потом — о Мидасе. И мне стыдно… как будто я его предаю.       — Медея, девочка моя, — я обнял ее, — тебе нечего стыдиться. Разве это твоя вина, что меня ты видишь постоянно, а Мидаса — только на портрете и один раз на том аутосеансе?       Одной рукой я обнимал Медею, другая лежала на голове Блейда. Я кивнул Нейлу:       — Гарлон, давай и ты к нам!       — Сейчас, — Гарлон встал, вышел на минуту из комнаты, вернулся, каким-то образом удерживая в руках бутылку и четыре стакана.       Причем в бутылке было явно не вино, которое добыла накануне Медея, и даже не амасек.       Для меня, наверное, навсегда останутся загадкой два вопроса — где Нейл добывает эту гадость и зачем он ее добывает, если в доме всегда есть приличное спиртное. Но сейчас, в эту минуту, нам, пожалуй, именно это было нужно.       — Обниматься не буду, — решительно предупредил Нейл. — Я не девушка и не малыш!       Он придвинул свое кресло вплотную к моему, сел. Ношу свою он сгрузил на пол между нами, после чего функция виночерпия естественным образом перешла к Малышу, умудрившемуся при этом по-прежнему прижиматься ко мне.       Первый стакан мы выпили просто так, без тоста. Потом Нейл заговорил.       — Знаешь, Грегор, а давай не будем дожидаться, пока тебя придут убивать! Давай свалим отсюда по-тихому!       — Ага, и остаток дней будем прятаться от моих же товарищей, — насмешливо согласился я. — И уже никто не будет сомневаться в моей вине.       — Ну да, это я глупость ляпнул, — согласился Нейл. — Тогда давай по-другому — давай надеяться, что этот твой гость вовсе не для этого припрется!       — Давай! — согласился я. — Надеяться я согласен. В конце концов это расточительство — чтобы на такое дело отправился такой человек.       За это мы выпили по второму разу. Малыш налил еще раз.       — Третий раз — не чокаясь! — сказал Нейл, и я кивнул. Поднял стакан на уровень глаз, глядя сквозь мутную жидкость, стал перечислять размеренным голосом:       — Иманда, Виббен, Ловинк…       Первую часть списка мои товарищи слушали без эмоций. Никто из них не был знаком с этими людьми. Пожалуй, я последний человек, для которого эти имена что-то значат.       Потом я назвал Мидаса, и Медея молча отсалютовала мне стаканом. Потом пошли имена, знакомые им обоим — Кус, Арианрод, Гуусман… В какой-то момент Медея вдруг выдохнула:       — Ох, Грегор, ты всех так помнишь… как же ты живешь со всем этим?       Я взглянул на нее с недоумением. Эти люди погибли, сражаясь рядом со мной, за меня. Помнить их имена — это самое малое, что я мог сделать для них.       Одного имени я не назвал. По нескольким причинам, одна из которых — я не уверен на сто процентов, что она погибла. Я только сделал на этом месте паузу, на миг прикрыл глаза… а потом продолжил свой список.       — Фишиг, Эмос…       Нейл вздохнул. Медея заплакала.       — Это ведь я виновата… они оба погибли из-за меня. Ты был прав, а я тебя не послушала…       Я не стал утешать Медею, тем более что она была права. Только обнял крепче.       Потом мы выпили за удачу. Потом — за Бога-Императора. Потом Нейл сходил за еще одной бутылкой…       Последнее, что я помню в тот вечер — это как он помогал мне добраться до кровати.       Наутро выяснилось, что эту любезность Нейл оказал только мне. Малыш посапывал, свернувшись клубочком на полу перед креслом, причем по моим смутным воспоминаниям, он оказался там еще до того, как мы с Нейлом перестали произносить тосты и начали просто молча пить. Медея сползла с подлокотника собственно в кресло и спала, уронив голову на грудь.       Сам Нейл выглядел до отвращения бодрым и занимался любимым делом — разбирал и смазывал оружие. Что же, в том, что он позаботится о безопасности нашего гостя, я не сомневался.       Гость появился ближе к вечеру. Сколько лет мы не виделись? Кажется, он совсем не изменился, разве что морщины вокруг глаз стали глубже. Лорд-инквизитор целого сектора, и притом далеко не самого спокойного… Это нелегкая ноша. В свое время он предлагал мне ее разделить, но меня никогда не привлекала кабинетная работа, при всей ее важности.       Моя троица стояла у стены, каждый в меру своих способностей изображал почтение. Лорд Роркен окинул их внимательным взглядом.       — Это и есть твоя банда, с которой ты шум по всему сектору наводишь? Да уж, немного, зато лучшие. Самый лучший пилот, самый лучший боец — Роркен, несомненно, заметил главианское «серебро» в ладонях Медеи, ну, а рост и телосложение Нейла говорили сами за себя. — А это у тебя кто?       Блейд смотрел на меня с отчаянным выражением, словно ждал, что я скажу «Да так, прибился случайно, теперь не знаю, как избавиться.»       Что я мог ответить? «Второй пилот, с Медеей и рядом не стоял, а так ничего». «Снайпер, и даже неплохой.»       Я ответил коротко:       — Самая преданная душа.       — Вот как? — заинтересовался Роркен. Подошел к Малышу ближе, глядя ему в лицо.       Лорд не был псайкером, но жизненный опыт, зоркий взгляд и навык разбираться в людях отчасти заменяли умение заглядывать в душу.       — Действительно. Где же ты его взял, Грегор?       — Не поверите, купил. Роркен усмехнулся.       — Ну вот, а говорят, что истинную преданность не купишь за деньги. Он тебя из камеры смертников вытащил, что ли? — обратился он к Блейду.       — Почти так, только… — Малыш замялся, потом вдруг решился: — Только дело не в этом. Господин меня научил… помог… сделал… дал возможность стать человеком.       — Я бы даже сказал, что заставил, — хохотнул Нейл. Он держался нагло, как всегда, и надо было знать Нейла так, как я его знаю, чтобы понять, насколько он напряжен и смущен. Или разбираться в людях так, как лорд Роркен — судя по промелькнувшей на его лице усмешке.       — Тебе крупно повезло, — серьезно сказал лорд, глядя на Малыша. — Ты не представляешь себе, сколько людей проживают свою жизнь, так и не став человеком… даже и не из тех, кто родился рабом. А тебе, Грегор, воздастся за это. Непростое это дело.       — Материал был хороший, — пояснил я. — Стоило повозиться.       Малыш покраснел.       Потом Роркен перебросился несколькими словами с Медеей и Нейлом. Меня даже не удивило, что с ними обоими у него нашлись общие знакомые.       Потом мы вдвоем уединились в моем кабинете.       Казалось, лорд Роркен медлил, оттягивал разговор, ради которого прилетел. Прошелся по кабинету, рассеянно глядя по сторонам, остановился перед висящей на стене Ожесточающей. Заинтересовался, подошел ближе. Взглядом спросив у меня разрешение, осторожно вытянул саблю из ножен.       — Картайский клинок у мужчины. Это несколько… необычно.       — Я был на Картае, хотел ее вернуть. То есть не хотел, конечно, но вроде как надо было, — ответил я.       — Ну и как? — в голосе Роркена был искренний интерес, и я его понимал. Картайские клинки практически никогда не уходили в другие руки.       — Сначала матриархи долго общались с нами… и со мной, и с ней. А потом устроили нам проверку.       — То есть выставили против тебя своего… свою… в общем, бойца?       — Да, причем Ожесточающая была сначала у меня, а потом у нее. А когда я оба раза победил, они решили, что Ожесточающая сама желает мне служить. И дали свое благословение.       — Тебе или ей?       — Похоже, что нам обоим.       — Интересно, — задумчиво проговорил Роркен. — Однако давай все же к делу.       Мы сели за стол. Вопреки своим же словам, Роркен еще помедлил. Пригубил вино, с видом знатока выбрал полупрозрачный плод варишти. И наконец сказал коротко:       — Ну, рассказывай!       Иногда Роркен перебивал меня вопросом. Иногда — просто останавливал и сидел некоторое время молча.       — А знаешь, в чем твоя сама большая ошибка с Гло?       Я пожал плечами. Вопрос казался мне риторическим. Впрочем, когда начальство спрашивает, надо отвечать.       — В том, что я оставил его себе?       — Да не себе, в том-то и дело! — Роркен в раздражении стукнул ладонью по столу. — Не себе! Ведь решился не делать как положено, нарушил правила — так и неси за это ответственность, смотри, что из этого выйдет… А ты такую вещь отдал… да еще кому — «шестеренке»! Отдал и забыл, и годами не контролировал!       Я подумал, что я, должно быть, едва ли не единственный человек в Империуме, который, с подачи своего наставника, не считает всех техножрецов скопом людьми несколько, как бы это выразиться, скорбными рассудком.       А потом я подумал, что, учитывая, чем все закончилось — возможно, мы с наставником как раз ошибаемся, а все остальные, включая Роркена, правы.       Я продолжал свой рассказ — или, вернее, исповедь. И снова, как наяву, увидел предсмертный взгляд Вервеука, его глаза, полные боли, доверия и преданности… Я не пытался себя приукрашивать. Мальчишка не заслуживал такой участи. И все же…       — Жаль Вервеука, — со вздохом сказал Роркен. — Ты не любил его, да и я, надо признаться, недолюбливал. Но он был далеко не глуп и мог бы принести немало пользы.       — Я не любил его, — согласился я, — но это не имело значения. Совесть меня за него гложет, но выбора у меня не было.       — То есть если бы на его месте был кто-то из твоих людей… из твоих друзей, ты сделал бы то же самое?       — Да, — ответил я без колебаний. И только после этого задумался. Я честно представил себе на месте незадачливого Вервеука Медею, Эмоса… Бог-Император, я представил себе на этом месте Биквин.       — Да, — уверенно повторил я. — Выбора не было. У меня не было возможности уничтожить эту тварь, а если бы демон оставался на свободе… ну, помимо всего прочего, погибли бы все там присутствующие, включая того же Вервеука. Который, впрочем, в любом случае не выжил бы.       Роркен кивнул:       — Верю. Ты бы действительно сделал это в любом случае. Значит, все правильно.       Потом я рассказывал о Фишиге. О его отчаянной, самоубийственной попытке остановить меня.       — Но почему он не обратился ко мне? Почему к Осме? Он должен был обратиться сначала ко мне, к твоему непосредственному начальнику… а значит, и его начальнику тоже!       — Вы были нездоровы, — напомнил я.       — Ах да, — Роркен досадливо поморщился. — Та операция… надо же, как не вовремя! Я бы уж во всяком случае дал тебе довести дело до конца.       — Такие вещи никогда не бывают вовремя, — «утешил» я его.       — А знаешь, что я тебе скажу? — вдруг сказал Роркен. — Он правильно сделал, что ушел из арбитров. Он и арбитром не добился бы больших успехов.       — Почему?! — как ни нелепо это было, но я почувствовал обиду за Фишига — за своего Фишига. Несмотря ни на что, он продолжал оставаться моим человеком.       — Почему? Знаешь, много-много лет назад я был знаком с одним арбитром… Мне тогда было примерно столько же, сколько было тебе, когда мы с тобой впервые встретились. И он был примерно на столько же старше меня, на сколько я старше тебя. Он был замечательным человеком и верным слугой Императора, и для меня было огромной честью то, что он называл меня своим другом. Так вот, однажды он сказал мне такие слова… — лорд откинулся назад и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. — Он сказал примерно так: «Я стал арбитром, чтобы хранить закон и порядок и защищать слабых и невинных. Я знал, что есть черное и белое, добро и зло. Я верил, что никогда не пойду на сделку с преступником, на компромисс со злом. А теперь, спустя десятилетия, я понял, что все так и не так. Я понял, что злодей может служить добру, а добрый человек принести много зла. Я готов закрыть глаза на маленькое преступление, чтобы пресечь большое. И все это — ради того, чтобы хранить закон и порядок и защищать слабых и невинных.»       Лорд наклонился ко мне.       — Повторяю, тогда я был очень молод. Я тоже верил, что в мире есть черное и белое. Я не мог понять этих слов… принять эти мысли. Но я знал и бесконечно уважал того человека, я знал, сколько пользы он принес своей службой — и осудить его тоже не мог. Поэтому я просто запомнил эти слова. А вот теперь, спустя десятилетия, — он невесело улыбнулся, — я их понимаю. И ты понимаешь — ведь правда? А Фишиг не понимал и никогда не смог бы понять.       — Фишиг слишком долго был со мной, — задумчиво сказал я. — За мной. За моей спиной. Он был хорошим исполнителем, верным и надежным исполнителем, но не он принимал решения и не он нес ответственность. За результат отвечал я… за то, чтобы хранить порядок и защищать слабых. А у него оставалась возможность думать, достаточно ли у нас при этом чистые руки. Возможно, если бы он работал самостоятельно, он бы тоже изменился с годами.       — Все возможно, — кивнул Роркен с явным сомнением на лице. — А впрочем, это и неважно. Какая разница, кем мог бы стать каждый из нас… главное — кем он стал. И ты тоже мог бы быть совсем другим, если бы тебе было на кого оглядываться, если бы ты постоянно не брал ответственность на себя… даже и тогда, когда в принципе ее можно было бы переложить на другого.       Мы разговаривали ещё долго. Роркен то расспрашивал меня, то рассказывал о себе. Как выяснилось, я многого не знал о своем начальнике…       Был еще один вопрос, который я должен был задать Роркену. Я не хотел говорить об этом — но и недоговоренностей оставлять не хотел. Наша взаимная откровенность давала мне право спросить и об этом.       — То, что вы поручили охоту на меня Рейвенору… зачем? Зачем — именно ему? Это жестоко… по отношению к нему, не ко мне. Я, может, и заслужил такое, но не он.       Роркен поднял голову и посмотрел на меня с каким-то странным выражением. Если бы это не было абсолютно невозможно, я бы сказал, что он смотрел с жалостью.       — Грегор, — медленно сказал он, — я не знаю, огорчит это тебя или обрадует, но этого не было. Мы, конечно, циничны и безжалостны, и я не меньше любого другого. Но в данном случае — действительно зачем? Это было бы абсолютно нецелесообразно.       Мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать его ответ. В его правдивости я не усомнился ни на миг. И не только потому, что глупо было бы нам с Роркеном лгать друг другу после той правды — тяжелой, болезненной, а порой и страшной правды, которую мы высказали сегодня друг другу. И не только потому, что я псайкер и почувствовал бы ложь.       Еще и потому, что в этом случае Роркену незачем было мне лгать. Отдавая Гидеону такое задание — какое угодно задание! — он был бы в своем праве и не должен был оправдываться передо мной. Я вспоминал подробности моей последней встречи со своим учеником… и предпоследней тоже… У Гидеона нет лица, выражение которого могло бы выдать истинные чувства, и голоса, который пришлось бы контролировать, тоже нет. И как псайкер он несравненно сильнее меня. Мало того, что я не могу читать его чувства, когда он закрыт — я могу даже не понять, что он закрыт, что он показывает мне лишь то, что сам хочет…       — Иногда мне казалось, что Гидеон испытывает ко мне… враждебность, пожалуй, будет слишком сильным словом… может, отчуждение? — говорить мне было трудно почти физически. — Я думал — может, из-за того, что он искалечен, а я нет, такое бывает. А может, он винил меня в своем несчастье. Я мог бы и не брать его тогда с собой.       — И тем смертельно оскорбил бы его. Он заслуживал право участвовать в том шествии. И никто не мог предположить, чем это закончится. На самом деле все проще, Грегор, и странно, что ты этого не понимаешь. Он просто пытается освободиться от тебя.       — В каком смысле?       — Понимаешь, у учеников знаменитостей, как, впрочем, и у детей знаменитостей, есть одна серьезная проблема. Чего бы Рейвенор ни добился бы, каких бы высот он ни достиг, любой, услышав его имя, в первый момент вспомнит о тебе. Кем бы он ни стал, он всю жизнь будет в первую очередь твоим учеником. Вот он и пытается вырваться из-под твоей тени.       — Ерунда какая-то, — искренне сказал я. — Гидеон гораздо талантливее меня и достиг, пожалуй, большего.       — Я не сомневаюсь, что ты так думаешь, — кивнул лорд. — Вот только так думаешь только ты.       — Я всегда любил его, как… — я запнулся. Роркен невесело усмехнулся.       — Как сына, верно? Должно быть, ему было бы легче, если бы ты любил его меньше. Он стремится избавиться от твоей славы, стремится забыть тебя — и одновременно испытывает чувство вины от сознания, что предает тебя. И ищет себе оправдание — тем, что чернит тебя в своем воображении, в своей памяти. И, должно быть, сам верит в свой вымысел. Ты думаешь, можно перестать быть человеком физически и при этом сохранить здравый человеческий рассудок? Мне страшно представить себе, что происходит у него в голове.       Некоторое время мы сидели молча. Роркен рассеянно вертел в руках очередную дольку засахаренных фруктов. Потом он спросил:       — Сейчас ты, надо полагать, ломаешь голову в раздумьях, что мне, собственно, от тебя нужно.       Я опять же промолчал. Зачем говорить, когда ответ очевиден?       — Вот, читай — Роркен протянул мне планшет.       Я быстро просмотрел его, потом перечитал еще раз, помедленнее.       — Ну, что скажешь?       Я помедлил с ответом. Просмотрел в третий раз, предполагая, что я чего-то не заметил. Наконец положил его на стол.       — А что, тут есть варианты? Надо объявлять Экстерминатус, однозначно.       — Да, конечно. Любой на твоем месте так бы сказал. Да я и сам бы сказал то же самое в любом другом случае. Вот только у меня тоже есть слабости, как ни странно… и это не только фрукты в сахаре. У меня тоже есть воспоминания молодости, и я тоже могу быть сентиментальным. И я не хочу Экстерминатуса этой планеты. Не хочу.       Лорд Роркен прижал к вискам тонкие чуткие пальцы и прикрыл глаза, словно в приступе мигрени, и на миг я вдруг увидел старого, усталого и одинокого человека… На миг. Не знаю, много ли слабостей было у Роркена, но он умел с ними справляться.       — Так вот, Грегор, спаси эту планету, и с тебя будут сняты все обвинения.       — Это невозможно.       — Что именно?       — И то, и другое. На мне слишком много всего накопилось…       — Грегор, я надеюсь, ты не считаешь меня мошенником? Сделай свое дело, и я сделаю свое. Да, это будет непросто, но я сделаю. Какие-то документы потеряются, на что-то задним числом будет выписано разрешение… Я справлюсь, серьезно. Если ты справишься.       — Ну и традиционный вопрос — почему именно я?       Роркен усмехнулся невесело.       — Традиционный ответ — а кто же еще? Нет, у меня есть, конечно, люди, которым я доверяю… один из них сейчас меня на улице ждет. Но они не справятся. Есть и такие, кто мог бы, пожалуй, справиться. Вот только я не хочу, чтобы они знали, что у меня слабости есть… молодые, зубастые, амбициозные… ну их в варп… Вот и остаешься — только ты.       Он встал, прошелся по комнате. Подошел к окну — возможно, обменяться знаками с тем, кто ждет его снаружи. Я спросил, глядя ему в спину:       — А как насчет того, что у меня в подвале?       Он не оглянулся, но мне показалось, что он улыбается.       — Грегор, если… когда все закончится благополучно, я приглашу тебя ко мне в подвал, покажу кое-что из того, что там хранится. Тебе будет интересно.       — Хорошо, — кивнул я. — Я постараюсь.       Мы вышли из кабинета. За время нашего разговора в комнате кое-что изменилось: Нейл напряжённо вглядывался в щель между занавесками, Малыш возился со своей снайперкой.       Роркен направился к выходу.       — Сэр, — бесстрастным голосом сказал ему Нейл, — там, снаружи, вас пасут.       — Я знаю, — небрежно бросил Роркен. — Это мой человек.       На лице Нейла появилось оскорбленное и высокомерное выражение — как у любого профессионала, которого дилетанты пытаются учить его же ремеслу.       — Ваш человек — шатен в зеленой куртке, — ответил он терпеливо, — а я про сутулого, в коричневом комбинезоне.       Роркен посмотрел на него с недоумением. Взглянул в окно. Сказал несколько непонятных слов в вокс, выслушал ответ, после чего недоумения на его лице прибавилось.       — Сэр, — Нейл очень старался быть вежливым, — мне бы с вашим человеком напрямую поговорить, а то как бы мы друг друга не покрошили…       Лорд кивнул, сказал еще что-то непонятное, после чего протянул Нейлу свой вокс. Встретившись со мной взглядом, Малыш со снайперской винтовкой в руках смущенно улыбнулся, словно извиняясь за столь вопиющее нарушение этикета. Я ободряюще кивнул ему. Роркен тронул меня за плечо.       — Пойдем, Грегор, посидим еще. Там вроде вино оставалось. Пойдем, не будем мешать молодежи развлекаться, они и без нас справятся.       — Ага, идите, — Гарлон оторвался на миг от вокса. — На полчаса так примерно… мы позовем.       — А что так долго? — удивился я.       — Так ведь с ним еще и поговорить надо будет…