Часть 1

      Человеческий разум — это сложный, многогранный механизм с совокупностью своих форм и идей, обликов и зарисовок. Однако же зарисовки эти, так называемые образы, несовершенны.       Это, как правило, защитная реакция человеческого сознания, впоследствии которой возникают... те самые облики, силуэты, образованные под давлением пережитых эмоций. Они — те чувства, которые тебе хочется испытать, те образы, которых ты боишься, или на которые уповаешь. Тёмный лес, который заманивает тебя всё глубже и глубже, игриво смеётся, смотря на то, как ты утопаешь в себе... буквально тонешь.       Вот ты пишешь СМСки друзьям, шутишь над ними, оскорбляешь, иногда принижаешь, вместо того, чтобы встретиться и высказать всё в лицо. А себе? Ты тоже будешь писать сообщения? Или же хватит смелости признаться себе, что ты несовершенен? Сколько денег на тариф ты должен потратить, чтобы осмелиться встретиться... с собой..?       Что такое твоя настоящая личность? Это когда ты закрываешь глаза, и перед тобой в полумраке восстаёт тощая фигура, которая пялится на тебя белыми, помутневшими от времени, зрачками и скалит зубы, улыбаясь так, будто уголки губ ее пришили. Неискренне. Смотришь на нее, она вызывает отвращение, но через секунду понимаешь, что это ты. Тот, кто выцвел спустя столько лет насмешек общества; тот, кем ты станешь, если продолжишь в том же духе.       Она ходит, бродит по округе, а когда ты забиваешься в уголок и усердно выдавливаешь слезы, а перед тобой появляются в светлом обличии души мёртвых, но дорогих тебе в прошлом людей... появляется она... Она придавливает тебя к земле, отводя твою тянущуюся к ним руку в сторону, крепко сжимая твоё запястье со словами: «Рано тебе ещё мертвым руки пожимать».       Она — простой парнишка, который пасëт все твои юные образы, облики, эмоции, личности. Все они весело хихикают, пытаются увильнуть из рук господина. А он... ему всё равно, хоть бы хны. Он — единственный в своём роде, настоящий.       Происходит фотосинтез личности. Вот ты закрываешь глаза и спрашиваешь его, удивляясь искренне его непоколебимости и спокойствию: —Какие таблетки ты принимаешь, чтобы быть таким спокойным?       А он тебе: —Ненависть и злобу. Хорошо успокаивает нервы.       И затем излучает чувство внутреннего умиротворения, почти мёртвого. Ничто не может его нарушить.       Личность сломанных людей — это буквально субъект, высмеивающий публично все их пороки. Буквально усмехающаяся мразь, которая вставляет тебе палки в колеса всегда, когда не лень. И тут ты задаешься вопросом, а точно ли она твой союзник или же..? Возникает противоречивость... от любви до ненависти...       И узнаешь это только тогда, когда вторая половина твоей души убегает далеко и плачет. Этот парнишка — единственный, кто усмехнется со словами: «А я говорил».  Единственный, кто спросит: «Огоньку?», — в трудный момент и не поскупится задымить вместе с тобой, перечисляя все самые трудные, гадкие моменты твоей жизни.  И вроде становится тяжелее на душе, но его присутствие... Оно облегчает душу в порыве её подаяния...             Даже если эта черта личности, казалось бы, самая что ни на есть тянущая на дно... а помогает. Чем? На этот вопрос однозначного ответа дать нельзя, можно лишь понять ауру еë присутствия. Вот сидишь ты в дебрях веселья с лживой стороны твоей души. А с ним ты среди глянцевых просторов лесов, посреди лютой зимы на прозрачном льду... Сидишь и вроде как должен мёрзнуть... но ты полностью в тепле... Почему-то... но ведь, должно быть наоборот? Но сам он... сидит. Весь побледнел, поседел, полностью брошенный, весь ссутулился, сгорбился, холодный, голодный и вроде как пассивно злой, но...? Он не зол, а даже напротив. Сидит, вытянув ноги, слегка покуривает, почти не думает ни о чем, но философии откуда-то в нём выше крыши. Ты столько в жизни не видывал, даже не знал, что он на такое способен.              Его белые стеклянные глаза смотрят вдаль, но его не волнует, что там, за горизонтом. Он просто.... есть. Он здесь, он никуда не уходит. Не упрыгивает в страхе куда-то вдаль, как сотни его фальшивых прототипов при столкновении с разочарованием. Он просто... здесь..? Большую часть он молчит, но молча обозначился, как доказавший свою правоту. Он не смеётся, но в воздухе ты слышишь его усмешку, по-видимому, над тобой... но это, к твоему великому удивлению, не делает тебя робким или скованным. Совсем наоборот: ты сидишь с ним рядышком, молчишь и чувствуешь, что тебе так... удобнее. Ты уже не притворствуешь, ты просто... есть... Ты существуешь здесь в тишине, умиротворении, в бесконечном пространстве... и вдруг он всё же решается заговорить: —А всë-таки... из всех всех индивидуумов и личностей... ты выбрал... меня...? — и усмехается, будто предвидел. —Да... —Ты как всегда предсказуем... Не сказать, чтобы я был удивлён, но я и не пассивен...       Как всегда плавает и растворяется в загадках. —Как всегда дурной?       Усмехается. —Нет, друг мой, я как всегда прав... —Какой же ты... всë-таки... —Ну же, кто я? — его тон холоден, непреклонен, как всегда. —Мудак... —Я ведь уже говорил, что ты предсказуем, да? —Да...          И создаётся впечатление, будто он знает нас действительно лучше, чем кто-либо другой на этом свете. Весь этот сарказм, вся эта дилемма... За этим есть что-то... загадочное... невесомое...          Ты устремляешь взор вдаль, всё ещё пытаясь смыть образы тех, кто согрешил перед тобой, закрашивая их мазком кисти. Он сидит и молча наблюдает, смотрит вдаль и снова наблюдает. И что-то есть такое в его наблюдении, что даёт тебе... возможность посмотреть на мир... его глазами... теперь ты не рьяный оптимист, теперь ты... это ты... просто ты... Сквозь тебя проходят люди, а ты... ты просто... безразличен, вот и всё. —Что ты... что ты со мной сделал...?  — спрашиваешь ты в страхе, твои глаза по пять копеек. —То, что должен был давно...дай мне руку, — спонтанно заявляет он, протягивая свою жилистую, длинную, костлявую, тощую руку.          Он красив собой... почти. Да только тонок и бледный, холодный, как смерть.       Ты даёшь ему руку неторопливо и кротко, будто опасаешься последствий, но его аура в край выдавливает из тебя все пережитки прошлого на секунду так, что тебе уже неинтересно, что ждёт тебя впереди. Он ведёт тебя на самую высокую скалу... туда, откуда ты посмотришь на всех... свысока... Все люди отпечатались на ландшафте, как старые фотки со времён СССР. Отсюда ты увидел достаточно... —Видишь теперь? Я не такой бесполезный, как ты думал..., — молвит он ледяным тоном, его рука сжимает твою, не давая и шанса вырваться. Хватка мёртвая, морозная, но ты... не мерзнешь... ты всё увидел, узнал, прозрел... Но... кажется что всё... —Очевидно же, да? А ты как всегда ведёшься на их прихоти...          Ты смотришь на него вопросительно, а он игнорирует тебя, устремившись вдаль. Он не улыбается, но можно увидеть, как дёргаются уголки его губ в отчаяной ухмылке. Она буквально натянута на струнки его собственной безысходности. —Этого... этого просто не может быть..., — но он тут же тебя прерывает: —Сколько ещё будешь делать вид, что не осведомлён...? Мой дорогой друг, я – это ты, а ты есть я... Мы неразлучны, и ты. Никуда. Не убежишь. От меня. Я всегда буду здесь, рано или поздно ты всё равно попадёшь ко мне... Будешь со мной единым целым... ты уже... единое целое со мной..., — он говорит это так невозмутимо, так беспечно, что наводит ужас, страх и негодование. Но ты понимаешь, что он прав, и тяжело вздыхаешь, смотришь на него исподтишка, ожидая окончательного вердикта, будто предстал перед жизненным судом или ещё суровее — Божьим.          Он ничего не говорит более, он легко выдыхает, делает поворот на 180 градусов и исчезает, оставляя тебя... одного, во всех этих белëсых тонах, на скале перед миром сием. Ты трясëшься, тебе холодно, ты замерзаешь... Почему..? Слёзы сами наворачиваются на глазах, словно ты опять ребёнок, поцарапавший коленку об асфальт. И вот бросаешься ты вслед за ним, хватаясь за ткань его чисто-белой смирительной рубашки, как за рукава родителей, и умоляешь его молчать, ничего не говорить, но быть... здесь...       Он ничего не говорит, молчит, но он тут... Опять кто-то натягивает лёгкую ухмылку, играя с уголками губ на его выцветшем лице. —Знаешь что.., — говорит он, его голос — гулкое эхо, раздающееся во всех глубинах твоей души, — я и не собирался... покидать... тебя.., — обрывает он почти каждое слово, как заика.          Ты замираешь... Он единственный в твоей жизни, кто согласился остаться... Не может быть...          Он заключает тебя в свои холодные, пронизывающие до кончиков пальцев, объятия... Ты обязан мёрзнуть, ты должен, но... не можешь... Ты даже не дрогнешь... Он здесь, он кормит молчанием, но он... —Т-с-с... Не говори никому, что ты был тут, хорошо? Я... не люблю тебя... но я и не презираю тебя... Я просто... здесь.       И с этими словами ты распахнул глаза, но почувствовал себя... собой? Это ли сущность человеческая?