***

— Есть три рода: мужской, женский и средний, — говорит Валентин Николаевич. — На конце существительных женского рода после шипящих пишется мягкий знак. Дети ловят каждое его слово. В классе тишина и порядок. — Так почему «мышь» пишется с мягким знаком? — спрашивает Валентин Николаевич. — Потому что она девочка, — серьёзно отвечает Мила. Валентин Николаевич прячет улыбку и так же серьёзно кивает. Дома на коврике у входной двери валяются как попало ботинки, поверх них — упавшая с вешалки куртка. Валентин Николаевич вешает куртку обратно, аккуратно ставит ботинки на полку. На кухне в мойке — гора посуды, в стиралке киснет вчерашнее бельё. — Лев, тебя ни о чём нельзя попросить, — говорит Валентин Николаевич. — А ты не просишь, — лениво говорит Лев, выдёргивая из уха наушник. — Ты требуешь. — Ещё цитату из «Крёстного отца» дай, — говорит Валентин Николаевич. Лев закатывает глаза. Хрипло муркает со своего лежака дряхлая Анфиска. — Кошку хоть покормил? — спрашивает Валентин Николаевич. — Покормил, — угрюмо отзывается Лев. — Лекарство дал? — Дал. — И глаз за бардак на кухне не зацепился, пока в аптечку лазил? Лев страдальчески стонет и затыкает наушник обратно. — Выдрать бы тебя, — говорит Валентин Николаевич. — Ну, валяй, — фыркает Лев. — При кошке неудобно. — Валентин Николаевич, а вот там в последнем задании надо было нарисовать папу, — говорит Мила, — а у меня его нет. Ничего, если я вместо папы нарисовала вас? Ботинки валяются уже не на коврике, а под вешалкой. Зато гора посуды выросла почти вдвое, а мокрое бельё киснет в тазике. — Лев, ну сколько можно! — Ай, да отстань ты! На этот раз Валентин Николаевич даже выдёргивает из брюк ремень. Но Анфиска с трудом поднимается на тощие лапы и хрипло кричит, и Валентин Николаевич досадливо швыряет ремень на стул, оставляет его там красноречивым напоминанием. — Валентин Николаевич, обязательно нужно ехать, у вас все шансы победить, — говорит Наталья Степановна. — Лучше вас нашу школу никто не представит. У вас же не сухие отчёты, у вас живая педагогика! У ваших детей глаза горят, нельзя вам не ехать! На полу в кухне подсохла какая-то лужа. На плите сковородка с намертво пригоревшими останками яичницы. Посуда давно перестала помещаться в мойку и частично оккупировала стол. Под ногами хрустят крошки. Валентин Николаевич досадливо комкает грамоту и распахивает дверь в комнату сына. — Лев, в конце концов! На два дня тебя нельзя оставить! Неужели так трудно за собой убрать? Лев даже голову не поворачивает: — И тебе привет. Хорошо съездил? — Я не понимаю, почему у всех есть обязанности, а у тебя — только права, — говорит Валентин Николаевич. — Ты хоть кормил?.. Он умолкает, потому что в комнате Льва всё по-старому, такой же бардак, такие же неряшливо выдвинутые ящики комода, даже ремень так и валяется на стуле, а лежака нет. И Анфиски больше нет. — Иди ты на хер со своей педагогикой, — выкрикивает Лев и вскакивает, хватает ремень со стула, швыряет его отцу: — На! Теперь удобно, да? Валентин Николаевич впервые за долгое время понимает, что ему делать, и сгребает Льва в объятия. Лев отчаянно вырывается, сдаётся, глухо рыдает ему в рубашку. Тихо падает на пол почётная грамота.