,,

      Он избавился от последней белой рубашки.       Римус думает «наверное, никто не посчитает это странным». За окном сгущался ноябрь. Как кружка хорошего заварной чая. Жидкости меньше, осадок видно всё лучше. Тепла меньше, холодеет значительнее.       Это ведь не странно, что он носит только свитера? Он и раньше так делал. Это не странно. Они всегда были поверх рубашек.       А теперь белых рубашек с накрахмаленным, таким фирменным а-кто-сейчас-так-блять-делает, воротником нет.       — Это ведь не странно?       Он спрашивает у своего отражения в грязном зеркале. Он поправляет воротник выленявшего свитера. Думает о том, как странно вязаная вещь ощущается поверх голого тела.       Римус думает о рубашке, которую сложил в самый нижний ящик комода. Тот самый, который провис, в который никто не хочет заглядывать, потому что он скрипит. Забавно. Иронично.       Знакомо.       Может стоило забить на то, что белая ткань обязательно испачкается, после утреннего инцидента?       Отражение смотрит черным лицом. Римус отворачивается, потому что нет, не странно. Почему он вообще так много думает об этом? Это просто отсутствие рубашки. Это не имеет значение. Как и он в целом. Его легко не заметить, пихнуть или толкнуть, проскользить взглядом и не зацепиться, забыть поздороваться и ещё, ещё, ещё. До него никому нет дела. До его рубашки тем более.       Нужно просто сделать глубокий вдох. Долгий выдох. Не смотря в зеркало, он выходит из туалета.       Школьная жизнь почти моментально подхватывает Римуса в вереницу студентов. Начало нового дня. Всё спешат добраться до аудитории вовремя, чтобы не разозлить преподавателей. Несколько локтей, тонких и по-подростковому угловатых, острых, случайно врезаются Римусу в рёбра. Он не обращает внимание и просто идёт дальше. Римус даже упустил момент, когда его подхватили другие мародёры. Вроде, это случилось уже у самого кабинета.       Всё, что он запомнил из того утра помимо грязного зеркала — внимательный серый взгляд.       Его мысли слишком фокусировались на отсутствие рубашки и уроке.       День слился. Временная шкала — квадрат и на каждой стороне своя часть. Левая боковая — это утро, верхняя — день, правая — вечер и нижняя — ночь. Углы можно отметить временем, а можно событием. В приюте обед происходил между третьим и четвёртым уроком, почти в час. И только после этого начинался «день».       Каждое пробуждение начинает новый квадрат. На стыке между ночью и утром. Календарных квадратов — триста шестьдесят четыре. Иногда на один больше.       Римусу всегда казалось, что это нормальное восприятие дня, поэтому, когда он задумывался, что его сознание рисует бесконечный круг, он расстраивался. Было что-то неправильное в стабильном отсутствие разницы между тремя часами ночи и четырьмя часами дня-вечера. Всё слилось. Один большой круг. Если рисовать чернилами, то он просто становится толще и кривее, вместо того, чтобы дни выстраивались в ряд.       Учебная часть дня, по градусам между девяноста и ста восьмьюдесятью — двухста десятью, тянулась достаточно долго, чтобы Римусу это нравилось. Он любил заставлять своё сознание фокусироваться на том, что считал нужным — на учёбе. Ему нравилось иметь чёткие объекты, на которые должен обращать внимание — на преподавателей, книги и записи. Ему нравилось знать, что делать. Учёба единственная часть жизни, которая не просто поддавалась контролю, а являлась твёрдым фундаментом, на котором он мог уверенно стоять и, иногда, шагать. Даже при самостоятельном обучении, зарываясь с головой в книжки на протяжении часов в библиотеке или за балдахином в комнате, он не чувствовал такой же уверенности. Словно без контроля, без лица контролирующего, которым выступали преподаватели, его мысли не имели той же ограниченности.       Словно вне кабинетов, Римус не знал за что уцепиться, чтобы не утонуть в своих мыслях.       Иногда он цеплялся за себя, думая, что за шкирку тащит на поверхность воды, но на деле царапал плечи и грудь, опуская на дно. Снова. Снова. И снова. Иногда он так отчаянно барахтался, утопая и утопляя, что впивался в кожу слишком сильно. Не до ссадин и синяков. До разрывов. Это было слишком часто и легко, потому что большую часто времени на нём и так были раны. Внутренний зверь, не метафоричный и вполне реальный, жаждал крови. Жаждал человеческой, которая проливается, когда он высвобождается.       Римуса передёргивает каждый раз, когда в нос ударяет фантомный запах крови. Иногда не фантомный. Иногда ему кажется, что остальные, те кто вокруг тоже его чувствуют. Он видит это в их жестах, в том, как они на мгновения замирают, а их ноздри расширяются. Секунды уходят на обработку информации, мозг панически пытается понять «а не показалось ли». Иногда они даже бегают глазами по помещению, стараясь отследить запах и натыкаются на него.       Но Римус уже больше года, стабильно несколько раз в месяц, пахнет разрывами кожи. Никто ни разу прямо не заговорил с ним об этом и он считает, что никто просто не придавал этому значение. Особенно мародёры, потому что они знают. Знают не о факте, знают о причинах и это так странно. Всё с этим так непонятно и Римус падает в отчаяние каждый раз, когда размышляет об этом, когда не забивает голову учёбой и не заставляет себя фокусироваться на ней. Потому что в такие моменты, когда в его сознании по странному и тихо и громко от вереницы мыслей, он до ужасного ясно осознаёт как же сильно себя ненавидит. Он физически чувствует как это льётся по его венам, как яд бурлит в желудке. Он чувствует собственные руки, которые хотят оказаться на шее и задушить, а не бесполезно топить.       И это всё — до ужаса очевидно. Должно быть очевидно для мародёров. Как бы Римус не старался, он сам чувствует и понимает, что не может скрыть от них своё отвращение к себе, к своей сущности, к своему факту себя.       К монстру внутри.       Римус уверен, что это видно в его словах и жестах, как неохотно он говорит о себе, как наплевательски относится ко всему, что связано с ним самим.       И они, они все, очень часто хмуриличь на мгновения, когд чувствовали тащившийся за ним флёр крови. Свежей. Пачкающей рубашки.       Никто из мародёров никогда не говорил с ним об этом. Наверное, им всё равно — думается Римусу. И это было нормально, он знает. Его друзья слишком много сделали для него. Хотеть, чтобы они беспокоились о его актах самоуничтожения — эгоистично.       Но ведь теплилась в душе надежда, что они просто не знают. Что у них просто нет такого тонкого обаяния, нет монстра, что он сам просто слишком хорошо притворяется.       И так глупо хотелось в это верить. Ведь его маленький мир, в который лишь изредка просачивались отголоски ужасов извне, был наполнен его друзьями.       Даже когда он на ужине бессмысленно втыкал в свою тарелку, измотанный мыслями об отсутствие рубашки, мыслями, что даже на своём месте он не занимает пространство.       Его маленький вакуум сжался, плотно облепив кожу. Но магглы верят, что ничего не касается чего-то. Что-то маленькое всегда есть между чем-то. Между ним и скорлупой из мыслей тоже было маленькое пространство.       Он вполуха слушал как Джеймс говорит о квидиче с Сириусом, а потом прерывается на то, чтобы через весь зал прокричать вошедшей Лили, что выглядит она прекрасно, а потом он же тянется через Римуса, чтобы потрепать сидящего по правую руку Хвоста. И есть в этом всём что-то родное. Какие-то проблески, блики на воде, лучи света сквозь толщи воды. Словно круг искривляется и где-то на оси появляется маленький угол, ещё не выровненный утомлением.       Он оживает на мгновение, может, когда рука Джеймса, его плечо, трётся мантией о лицо. Возможно, именно это заставляет его отвести взгляд от тарелки с обедом и так механически посмотреть на Сириуса.       Что удивительно — они сталкиваются взглядами.       Он чувствует как перестаёт быть безликим «он», запертым в кокон из мыслей и метафорической воды, и становится просто Римусом. Лунатиком. На которого уже какое-то время смотрит подперевший ладонью лицо Сириус Блэк. И лыбится своей прекрасной улыбкой.       Римус чувствует, что занимает своё место не просто так, что кожа зудит немного меньше, что руки, сомкнувшиеся на шее расслабляются.       И улыбается в ответ. Потому что это — что-то да значит.       Потому что Сириус смотрит с чем-то особенным.       Вот только улыбка Римуса растворяется в синей пучине, как только Бродяга начинает говорить:       — Эй, Муни, а где твоя рубашка?