Часть 1. Новый мир. Пролог.

      Запах книг, зелёного чая и едва уловимый аромат жасмина окутывали две женские фигуры. Девочка лежала на коленях своей матери, внимательно вслушиваясь в мягкий голос. Женщина держала в одной руке книгу, второй же методично поглаживала волосы дочери.       — Подковы крепятся маленькими гвоздями, которые проходят сквозь подкову во внешнюю часть копыта. В этой части копыта нет нервных окончаний, и лошадь во время процедуры не чувствует никакой боли, — зачитала она, а затем, отведя глаза от строчек, добавила: — Я думаю, для них это всё равно, что стрижка ногтей.       Сарада Учиха кивнула. Она запомнит это. Всё-таки теперь не будет их личного кузнеца, подбивающего побковы её кобылке, и конюха, контролирующего, когда этим стоит заняться.       — За подковами нужно ухаживать каждые месяц-два, в зависимости от лошади и её активности. Чрезмерный рост копыт с подковами может привести к ухудшению состояния копыта или к травмам, грибковым инфекциям, гематомам или абсцессам, — закончила женщина. Она внимательно посмотрела в глаза дочери, проверяя, услышала ли та всё, что говорила мать. Ответный блеск в глазах сказал, что ещё и запомнила.       — Маменька, а мы пойдём на ипподром сегодня? — Девочка всегда любила читать, да и учёба, в целом, была ей в радость, но ещё больше ей прельщал вой ветра в ушах, ржание лошади и розовая молния — её мать, умело несущаяся по площадке.       — Я только рада, — улыбнулась женщина. Ей хотелось провести вместе с дочерью как можно больше времени, прежде чем она отправиться в столицу. — Наденьте амазонку, юная леди, и я жду вас у конюшни.       Сарада поднялась с софы, на которой они сидели до этого, и, поклонившись, отправилась в свою комнату. Лёгкое платье с ассиметричным подолом нашлось быстро. Чёрное, без лишних деталей и рюш, оно надевалось своей хозяйкой только для езды верхом. Взрослым женщинам и ученицам Академий, подобных столичной, можно было облачаться в брюки свободного кроя и хлопковые рубашки. Сарада всем сердцем ждала момента, когда и ей можно будет одеться так. Подлетающее от каждого прорыва ветра платье не позволяло посещать ипподром в любую погоду, как это делала мама.       Затянув шнурки и перевязав их на поясе, Сарада выскочила к конюшням. Летний день был удивительно прохладен, даже для самых северных земель королевства Листвы. Птицы спрятались по дуплам и гнёздам, согреваясь друг о друга, и не издавали ни звука. Цветы и травы ещё хранили яркость и сочность, но вскоре должны были лишиться её.       Осень неумолимо приближалась. Странная меланхолия была заметна во всём поместьи невооружённым взглядом. Связана была она с тем, что солнечные дни постепенно сменялись более холодными, или с тем, что наследница этих земель покидала их на неопределённый срок, Сарада не знала.       Очутившись около конюшни, девочка увидела матушку, держащую поводья двух лошадей. Обе кобылы были строптивыми, но в руках хозяек становились покорными и трепетными. Удивительные существа.       — Ты уже готова, милая, — констатировал женщина. Как Сарада и предсказывала, она была одета в чёрные брюки и белую рубаху, которую заправила вовнутрь.       Сакура Учиха удивительно гармонично смотрелась и в роскошном бальном платье, и вот в таком несколько мужском одеянии. После войны сама она амазонку не носила категорически. Если кто-то и смел упрекнуть её в несоблюдении традиций — всё же она не была дамой в таких уж почтенных летах — в ответ этот смельчак получал уничижительный взгляд и молчание.       Прибранные красной лентой розовые волосы, доходившие своей хозяйке до лопаток, нежно развивались на ветру. Чёрные волосы девочки, чуть короче, чем у матери, собранные такой же лентой, вторили им. В жизни мать и дочь были не слишком похожи, хотя обе были мягки и степенны, но быстро вспыхивали при споре, внешних различий в них хватало с головой. Но стоило им сесть в седло — мать и дочь становились точными копиями друг друга. Быстрые, опасные, молниеносные и уверенные. Красивые и утончённые, но сильные.       — Пойдём, дорогая? — улыбнулась женщина, протягивая черноволосой поводья её кобылки.       — Пойдём, — ответно улыбнулась девочка.       Когда она скакала на лошади, чувствовала единение с матерью как никогда. И она соврёт, если скажет, что в это мгновение ей хотелось чего-то другого. Нет, только осознать, насколько близкий ей человек останется здесь, в прошлом, в какой-то степени. Не хватало только отца, мягко улыбающегося своим девочкам самыми уголками губ. ***       За ужином подали курицу с гарниром из запечёного картофеля. Красивый золотистый оттенок кругляшков напоминал Сараде о бабуле, которая очень забавно ела их. Наедине с внучкой женщина любила брать маленькие картофелинки в руку, откусывать верхушку и намазывать её сливочным сыром или чем-то подобным. Нежный обволакивающий вкус сыра придавал особый шарм незатейливому блюду, а приятное послевкусие надолго поселялось на языке.       — … а плащ уже дошивают, — порвался сквозь мысли черноволосой девчушки сосредоточеный голос матери.       Матушка рассказывала и отцу, и ей самой, как идут приготовления к её отъезду, от которых Сараду отстранили ещё после этапа выбора канцелярии и нескольких платьев. Девочка почувствовала укол совести: она так и не предложила матери помощи. Захотелось перевести разговор на более удобную и волнующую тему.       — Спасибо большое, — пробормотала Сарада, немного нервно улыбаясь. — А когда дядя Итачи привезёт бабулю и дедулю? — поинтересовалась черноволосая.       — Сегодня-завтра, — скупо прокомментировал отец, прожевав картофелину и принимаясь за куриную грудку. — Они будут смотреть по самочувствию отца.       Дедушку в последнее время часто мучали мигрени. Мама отсылала ему настойки из лекарственных трав, которые выращились только на Севере, но те не давали особого эффекта. Боли не были такими уж сильными, но всё ещё мешали. Как-то раз дедушка даже чуть не упал в обморок, но, слава всем Богам, горничная в этот момент была неподалёку.       — Дедуле всё хуже? — спросила Сарада, сложив тонкие чёрные бровки домиком.       — Не то, чтобы хуже, — ответила мама, более сведущая в этом вопросе. — Его состояние стабильно плохое. Однако даже в столице никто не может сказать точно, чем он болен. — Она тяжело вздохнула. Иногда Сараде казалось, что мама пыталась огородить их с отцом от потрясений и всего такого слишком ревностно. — Моё предположение, — вновь заговорила она, немного помолчав, — банальная старость.       — Скорее всего, ты права, — кивнул на умозаключение мамы папа. — Отец действительно не молод, и уже давно, — печально произнёс он, продолжая, тем не менее, трапезу.       — Фугаку-сан ещё долго проживёт, моя птичка, — успокаивающе промурлыкала мама, мягко потрепав девочку по щеке, заметив, что дочь совсем повесила нос. — Он же обещал, что ещё жениха твоего увидит и проверит.       — Мама! — очень громко возмутилась Сарада.       Мать заливисто расхохоталась. Её смех смягчил и саму Сараду, и напряжённого до этого отца. Старший из присутствующих Учиха даже усмехнулся, а глаза его загорелись весёлым, игривым блеском, который быстро спрятался на дне чёрных, как у самой девочки, глаз.       Младшая Учиха фыркнула, подобно строптивому пони, и улыбнулась:       — Рано мне ещё. А вдруг в Академии я тоже встречу какого-нибудь мальчишку из знатной семьи, и мне придётся уехать с ним в другой конец страны! — чрезмерно театрально произнесла девочка, внимательно наблюдая за тем, как щёки мамы стремительно покрывает румянец. — Надо же и мне мир посмотреть.       — Хватит, Сарада, — вздохнула матушка. Она окинула обеденный стол быстрым взглядом, а затем жестом показала прислуге собрать приборы и посуду. — Спасибо вам за такой прекрасный ужин, мои дорогие, — обратилась она и к мужу с дочкой, и к слугам. — Добрых снов вам всем.       Лёгкая, беззаботная улыбка, что расцвела на её губах мигом настроила всех на позитивный лад. Прислуга поклонилась господам в реверансе, а отец встал из-за стола и подал матери руку, взглядом показывая Сараде следовать за ними.       Девочка повиновалась. Она неспешно шла за родителями, внимательно рассматривая старинные гобелены и полотна, словно видела их впервые. Она ожидала разговора об ответственности, которую накладывает обучение в столичной академии для выходцев из знатных семей, в течении всей прошлой недели. И вот, когда до её отъезда осталось чуть меньше двух, родители наконец решились на этот разговор.       Отец открыл дверь их с матерью кабинета и пропустил обеих вперёд, затем вошёл и сам. Мама уже зажгла керосиновую лампу и указала на мягкую алую с золотыми узорами софу с закрученой спинкой. Сарада умостилась на ней, оставляя для родителей место с двух сторон от себя, но мама села справа от неё и мягко, но вполне ощутимо сдвинула. Папа сел на одно колено рядом с их ногами, чтобы Сараде было удобнее смотреть ему в глаза, и заговорил:       — Я горжусь тем, что ты без страха решилась уехать так далеко от дома. Несмотря на то, что мы с Сакурой будем скучать, ты правильно поступила, что выбрала то, что для тебя будет лучше.       Тихий, короткий монолог отца, пропитанный гордостью, вселил в девочку некоторую уверенность, которой она за эти бесконечно долгие месяцы с подачи документов, начала лишаться. Ей будет сложно там. Даже если учитывать, что она будет жить с бабушкой и дедушкой. Любимых мамы и папы ей будет не хватать. Как и дорогих сердцу лесов и полей, как и знакомых людей, запахов, звуков.       Всё же, она северянка. Там, на Юге, она никогда не станет по-настоящему своей. Однажды она, подобно дикому волку, завоет от тоски. Позволят ли ей тогда взять академический отпуск, чтобы вернуться домой хотя бы на месяцок?       — Согласна, — подала голос совсем притихшая мама. — Только, — снова заговорила она с широкой улыбкой, поднимая на дочь немного влажный взгляд, — на праздники приезжай, хорошо?       — Угу, — только и промычала девочка, утыкаясь носом в грудь матери и чувствуя на колене мягкое поглаживание руки обычно жёсткого и бескомпромисного отца. Их безусловная любовь мигом успокоила и убаюкала её, оставляя лишь неуёмный интерес к жизни.