Четыре

      Последний день июля похож на старый, зачитанный до дыр любимый роман: предсказуемый, тёплый и бесконечно уютный. Солнце, уже накренившись к городским крышам, заливало сад на площади Гриммо мягким заревом. Под сенью старой раскидистой яблони кипела жизнь. Громкая, неудержимая и счастливая.       Дерево горячо ощущалось под её кожей, отдавая накопленное за день тепло, пока Гермиона, опираясь локтями на перила, смотрела на окружающую обстановку.       В углу сада, уткнувшись палочками в утрамбованную землю, Роза и Альбус оживлённо вели беседу, тема которой была слышна через весь двор. Где-то над головой со свистом пронеслась метла, сметая лепестки георгинов: Джеймс и Мари-Виктуар устроили гонки, а теперь, получив окрик от Артура, с важным видом демонстрировали Лили и Доминике «секретную технику виража», от которой у младших загорались глаза. Этот гул жизни — смех, крики, звон бокалов, старый спор Гарри и Анджелины о правилах квиддича девяностых — был тем самым звуком дома, которого ей так не хватало. Джинни, проходя мимо, шлёпнула мужа полотенцем по затылку: «Прекрати занудствовать, Поттер!».       Воздух был густым и сладким — пахло углями, сахарной глазурью и просто детством. Это был тот самый уют, что входил под кожу и расслаблял мышцы, вымывая тревогу. Но лишь до поры.       Её взгляд упал на пустой стул рядом с Гарри. Это был всего лишь пустой стул — никем не занятое место за общим столом. Мышечная память, глупая и точная, отозвалась внезапным напряжением в её плечах, короткой задержкой дыхания. Так бывало раньше, когда голос Рона начинал набирать ту самую металлическую ноту, за которой следовала битая посуда, хлопнувшая дверь и долгие дни молчания в их когда-то общем доме. И уже не важно, кто был прав, а кто виноват — важно, что стул пуст.       Рон не пришёл.       И это было его главный аргумент в их многолетнем споре. Удобная дистанция от общей дочери, от когда-то самых близких друзей. Ему было проще считать себя жертвой обстоятельств и её «сложного характера», чем признать собственный страх — страх не соответствовать.       Пустой стул был не просто местом. Это был предел его способности любить — не героически, в огне битвы, а буднично, в тишине общей кухни, принимая ум жены как дар, а не как вызов. Предел его храбрости — которая иссякла, когда нужно было сражаться не с тёмными силами, а с призраками собственной неуверенности. И теперь этот стул каменел надгробием над всем, что могло бы быть, но так и не случилось. Простым, непритязательным счастьем, которое требовало не подвигов, а просто — присутствия.       Гермиона смотрела на этот чёртов стул, и в душе рождалась щемящая жалость. Они оба проиграли. Он — сражённый страхом. Она — уставшая тянуть за двоих. И этот проигрыш навсегда застыл в форме пустого деревянного сиденья, которое больше никто не займёт.       — Молли останется на ночь.       Голос прозвучал прямо у уха, и Гермиона вздрогнула, отвлекаясь от мыслей. Джинни стояла вплотную, пахнущая дымом, специями и летней травой, и смотрела на неё изрядно остекленевшими глазами. В её руках были две бутылки тёмного пива, уже открытые. Одну она без церемоний впихнула Гермионе в ладонь. Холодное стекло обожгло разогретые деревом ладони.       — Сколько ты уже выпила, Джин?       — Недостаточно, — хмыкнула подруга и звонко чокнулась горлышком. — Мама останется с детьми, а мы сможем продолжить праздновать день рождение моего мужа. По-взрослому, Грейнджер.       — Бедная Молли, — Гермиона покачала головой, осматривая масштаб катастрофы. — Ты хотя бы пообещала назвать следующего ребёнка в её честь?       — Скорее Гарри сделает вазэктомию, чем позволит мне выбрать имена нашим детям, — буркнула Поттер, отхлёбывая пиво. — В прошлый раз, когда я заполняла документы на Лили, в графе «отец» чуть не вписала «Вонючка».       Джинни поставила пустую бутылку на перила с таким стуком, что та едва не упала. Вытерев рот тыльной стороной ладони, она обвела взглядом сад и повысила голос:       — Уважаемые гости, мы идём в бар! Настоящий, взрослый, с липкими столиками и плохой музыкой. Собирайтесь, пока мама не передумала!       — Джин, я не уверена…       — А я — уверена, — отрезала Джинни. — Последние недели ты ходишь как привидение. Улыбаешься, киваешь, а глаза — как у загнанной козы. Надоело смотреть.       — В «Ночную сову»? — предложил Джордж, и на его лице расплылась довольная ухмылка. — В прошлый раз там была драка из-за последней порции жареных кальмаров.       — Только если ты обещаешь не пытаться дать бармену своё новое зелье вместо чаевых, — парировала Анджелина.       — Там подают тот ирландский эль, от которого наутро не болит голова и просыпается внутренний философ, — кивнул Билл. — Я проведу культурный ликбез.       Флёр скептически приподняла идеально очерченную бровь.       — Твой «ликбез», mon loulou, обычно заканчивается тем, что ты объясняешь устройство кельтской арфы кому-нибудь, кто уже час храпит в салате.       Билл рассмеялся, лёгким движением обнимая её за талию.       — То есть ты признаёшь, что слушаешь?

***

      Их с порога окутала звуковая волна — густая смесь из электронных битов, шипения крафтового пива и гулкого гомона. «Ночная сова» оказалась модным лофтом, высокие потолки которого были отделаны кирпичом, пересечёнными балками из тёмного дерева. Пространство дышало показной небрежностью, где каждая потёртость на барной стойке была учтена в дизайн-проекте.       Джинни, переступив порог, оценивающе свела брови.       — О как, — бросила она, её голос легко перебил фоновый шум. — Место, где за десять галлеонов наливают джин с послевкусием глубокого морального превосходства.       Они миновали стойку с барменом, чья борода была уложена с тщательностью, достойной лучших барберов магического Лондона, и протиснулись между столиками, за которыми сидели люди в простой, но до одури дорогой одежде. Гарри кивнул официанту и жестом указал на свободный угловой стол под массивной балкой с грубой, незавершённой отделкой. Стол был как раз на компанию — деревянный, до блеска отполированный, с едва заметными выбоинами, которые, Гермиона была готова поклясться, были нанесены туда специально, ровно за неделю до открытия.       Первые заказы прибыли — длинные бокалы с мутноватыми коктейлями, украшенные дымящимися веточками розмарина, и прочей сомнительной, хоть и съедобной, мишурой. Мужчины дружно ограничились огневиски, и Гермиона могла их понять.       — Так, заткнитесь все на секунду! — Джинни подняла свой бокал, в котором что-то шипело и искрилось фиолетовыми пузырьками. — Первый тост — за нашего именинника. За человека, который в свой законный выходной, вместо того чтобы лежать на диване и требовать, чтобы его боготворили, ползал в пыльной кладовке полдня.       Она сделала театральную паузу, наслаждаясь тем, как Гарри закатил глаза, не в силах сдержать улыбку.       — Джинни.       — Мой муж чинил полку, которую я обещала разбить ему на голове ещё на прошлое Рождество. И знаете что? Починил, сволочь. Так что, дорогие мои, пейте за Гарри! За мальчишку, который выжил, победил, стал аврором и, что самое невероятное, решил на мне жениться, — Джинни наклонилась к нему с быстрым поцелуем, и её улыбка стала интимной. — Я желаю, чтобы ты и впредь был упрямым, вечно лезущим не в свои дела и чертовски, до зубной боли, надёжным. И пусть наша следующая вечеринка будет в баре попроще, где в меню есть просто «ликёр», а не «инфузия хмеля на воде ледника с нотами ностальгии»!       — Ура! — громко заорали в ответ Билл и Джордж, и звон бокалов смешался с общим смехом.       Гермиона, широко улыбаясь, пригубила свой коктейль (он действительно отдавал картонной ностальгией) и почувствовала, как тонкая плёнка контроля медленно растворялась.       Она потеряла счёт времени и количеству бокалов, магическим образом покидающих их стол. Голова была лёгкой и приятно гудела, её конечности отзывались тёплой, вязкой тяжестью — безобидные, но безошибочные признаки того, что пилось всё это чересчур легко и небезосновательно. Грейнджер ела пересоленные оливки и хохотала над шутками Джорджа, забывая напрочь о пустом стуле, тягостном молчании и детских конфликтах.       Здесь и сейчас.       — Гермиона, пора танцевать!       Сильная пара рук обхватила её за плечи и потянула в сторону импровизированного танцпола. Ей было плевать на бессмысленную, залихватскую музыку, отбивающую простой бит с колонок. Гермиона прикрыла веки, позволяя Гарри подхватить этот ритм. Сквозь сомкнутые ресницы мир сузился до ощущений. Запрокинув голову, она запустила пальцы в волосы. Движение заставило лёгкую ткань топа натянуться, обнажая линию нагретой кожи. Тонкая вискоза, мягко обтягивающая бедра, подчёркивала каждый изгиб, превращая простые шаги в ленивое, почти гипнотическое покачивание. Грейнджер парила на тонких, невесомых лодочках, рождая на стыке алкогольного беспамятства и этого нового, щекочущего нервы осознания — собственной силы.       Пот стекал по вискам, туфли нестерпимо жали, но она чувствовала себя живой. Живой, свободной и — впервые за долгое время — неотразимой в своей собственной коже. Гарри строил дурацкие рожицы, корча из себя то ли пьяного, то ли бездарного танцора, и она хохотала, чувствуя, как влажные пряди прилипают к шее, а позвоночник выгибается в бессознательной и от того ещё более притягательной дуге.       В самой середине беззаботного смеха её кожу пронзило острое, почти физическое ощущение — будто по обнажённым плечам и открытой спине провели раскалённой иглой. Смех застрял в горле. Музыка, гул голосов, жар от выпитого — всё это на миг отступило, сдавшись безмолвной, давящей тяжести чужого внимания. Настолько сфокусированного и всепоглощающего, что оно давило весом.       Она знала. Знала эти глаза, прилипшие к её коже, пожирающие каждый изгиб её тела. Знакомый холодок пробежал по позвоночнику, смешиваясь с жаром танца в странный, щемящий коктейль эмоций.       Гермиона медленно, преодолевая внезапную слабость в коленях, повернула голову. Взгляд её, ещё затуманенный смехом и движением, пронёсся по толпе, по столикам… … и наткнулся.       На него.       Драко Малфой сидел у барной стойки, отгороженный от всеобщего веселья невидимым, но осязаемым барьером. Он продолжал давить. Не взглядом — присутствием. В его глазах не было ни тени той паники, что она видела в библиотеке. Только холодная, хищная концентрация, изучающая её с бесстрастность скальпеля. И что-то ещё — тлеющая искра в глубине зрачков, от которой у неё перехватило дыхание и заныло где-то внизу живота.       Разум, тот самый трезвый островок, что предупреждал о сильном опьянении, взвыл сиреной: «Стой! Не иди!».       — Гарри, — задыхаясь, пролепетала она, — мне нужно отойти.       — Мне позвать Джинни?       Гермиона беспомощно мотнула головой, уже отворачиваясь, делая первый шаг навстречу магнитной пустоте, в которой ждал он. Пересекла танцпол, не видя ничего, кроме точки у стойки. Не заметила удивлённого прищура Поттера, что сопровождал её на всем пути. Она не отрывала от Малфоя глаз. И он, не моргая, платил ей той же монетой.       Грейнджер остановилась в сантиметре от вторжения в его личное пространство. Его запах, обжигая ей гортань, наполнил лёгкие в судорожном вздохе. Не говоря ни слова, она сделала то, что в трезвом уме сочла бы безумием. Повернулась к бармену, поймала его взгляд и показала два пальца, указав на полку с огневиски.       — Грейнджер, — лениво протянул Малфой. — Неожиданно.       — Привет, Малфой, — выдохнула Гермиона и позволила губам растянуться в испытывающей усмешке. — Ты один?       Бармен поставил перед ними два рокса, золотистая жидкость в которых поймала отблеск света. Гермиона взяла один, её пальцы уверенно обхватили грубое стекло.       — С какой целью спрашиваешь?       — Не будь таким грубияном, Малфой, — её усмешка стала шире. — Если ты один — мы поговорим. Если нет — я просто выпью свой огневиски и уйду. Но что-то подсказывает мне, что твоя встреча уже закончилась. Или так и не началась. Ты ведь пришёл сюда один, не так ли?       — Один. Мои деловые партнёры предпочли более уединённое место. Видимо, их испугал местный колорит. Или слишком громкая музыка, — он сделал паузу, что-то обдумывая. — А что, Грейнджер? Неужели ты настолько заскучала в компании Поттера и Уизли, что решила разбавить её моим обществом?       — Заскучала? — рассмеялась она, прикладывая подушечки пальцев к губам. — Ты пялился. Откровенно пожирал глазами. Должна признать, моя кожа до сих пор горит.       Гермиона сделала шаг ближе, сократив и без того крошечную дистанцию. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло, видела мельчайшие прожилки в его серых глазах. Плавно, нарочито оценивающе он провёл взглядом от её каблуков до растрёпанных от танца волос, задержавшись на вырезе топа и линии обнажённых плеч.       — Ты упомянул деловых партнёров. Позволь узнать, чем занимается Драко Малфой?       На лице Малфоя отразилось неподдельное недоумение. Он моргнул — медленно, будто картинка перед ним требовала перезагрузки.       — Че… — он поперхнулся собственным дыханием и резко кашлянул в кулак, отводя взгляд на секунду. Когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде читалось почти комическое изумление, смешанное с досадой. — Прошу прощения, Грейнджер? Тебя интересует сфера моей деятельности?       — Да.       — Ладно. Хорошо, — уголок его глаза дёрнулся — крошечный нервный тик, выдавший растерянность. — Инвестиции. Консалтинг. Обыденные вещи, которыми можно прикрыть множество огрехов. Уверен, твой отдел в Министерстве время от времени натыкается на моих клиентов.       — Как скучно, — пропела Гермиона, наматывая на палец кудрявую прядь, растягивая гласные с театральной тоской. — Держу пари, у тебя и виноградник имеется.       — Салазар! Я забыл, с кем говорю, — сжатые на миг губы дрогнули, а затем растянулись в широкую, почти бесстыдную улыбку. — Конечно, для Гермионы Грейнджер, которая ежедневно спасает магический мир, мои скромные попытки приумножить семейные галлеоны должны казаться мелкими и унылыми. Но позволь заметить: скучное — это безопасно. Скучное — это предсказуемо. А что не скучно, Грейнджер?       Гермиона почувствовала, как каждый нерв в её теле оголился, готовый броситься в атаку.       Здесь и сейчас.       — Например, подойти к человеку, который разбил тебе сердце, и вести с ним светскую беседу. Вот это по-настоящему интересно, — прошептала она, не мигающим взглядом бегая по его лицу, выискивая слабину. Трещину. Боль. Хоть что-то.       Ухмылка на его лице застыла, превратившись в неподвижную, восковую маску.       — Спасибо за огневиски. Хорошего вечера.       А вот это было предсказуемо.       — Что, Малфой, — прошипела Гермиона, останавливая его ладонью. Ткань его хлопковой футболки натужно захрустела в её пальцах. — Даже не пригласишь девушку на танец?       Он окаменел. Мерлин, Грейнджер чувствовала под тканью горячую кожу, напряжение каждой мышцы. Ей хотелось приложиться холодной испариной, выступившей у неё на лбу, к голой плоти на его предплечьях.       — Танец? — его голос был низким, ровным и абсолютно пустым, словно все эмоции выжгли дотла, оставив только пепелище. Он смотрел на неё так, будто Грейнджер вытянула из его тела струны, готовые лопнуть, и теперь держала в своих руках. — Мы уходим.       Второй раз за этот вечер её обхватили, властной хваткой утягивая за собой. Краем глаза она отметила обеспокоенный взгляд Джинни, когда Малфой пронёсся мимо их компании, не замедляя хода. Он шёл к выходу. Сквозь толпу, мимо столиков, его плечо расчищало им путь, а холодное, сосредоточенное напряжение, исходящее от него, заставляло людей инстинктивно отступать.       Гермиона не сопротивлялась. Адреналин, острый и пьянящий, ударил ей в кровь, смешиваясь с остатками огневиски. Она была на грани паники, но под ней клокотало что-то иное — дикое, необъяснимое возбуждение. Он снова уводил её. Но на этот раз — с собой. И она, чёрт возьми, не знала, куда.       — Малфой, куда мы…       — Помолчи, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Он загнал её в ближайший тёмный переулок, втиснув телом в тесное пространство, где пахло мусором и сыростью. — Адрес.       — Чей? — недоуменно спросила она, лопатками прижимаясь к кирпичной кладке. Прохлада камня через тонкую ткань топа вступила в противоборство с жаром, исходящим от него.       — Твой, — Малфой вдавил это слово ей в лицо, наклонившись так близко, что их лбы почти соприкоснулись. В темноте его глаза были двумя узкими щелями, полными отражённого света с улицы. — Очевидно, ты слишком пьяна, чтобы следить за своим языком и аппарировать в одиночку. Адрес, Грейнджер.       Её взгляд, скользнув в бок, зацепился за его висок. Прямо под кожей, тонкой и натянутой, отчаянно дёргалась синяя жилка. Каждый толчок был похож на тихий внутренний вопль, который он глушил всем своим существом, каждым напряжённым мускулом. Он смотрел куда-то мимо её щеки, но она кожей чувствовала тяжесть этого взгляда, его жгучее, неотрывное внимание.       Гермиона, оглушённая его близостью, машинально пролепетала свой адрес в Челси.       — Кинг Роуд, 15В. И я не…       Малфой выхватил палочку из кармана, и, обняв её за талию, аппарировал из темного переулка. Мир сжался в тугой, давящий узел в районе её пупка, вывернулся наизнанку — и резко, с глухим хлопком, выплюнул их. Гермиона почувствовала, будто её протащили сквозь игольное ушко, а потом бросили на твёрдый паркет. Её желудок, предательски взметнувшись к самому горлу, вызвал горькую волну тошноты. Она судорожно глотнула воздуха, но в лёгкие словно насыпали песка — дышать было нечем.       — Дыши. Глубоко. Через нос.       Его рука, которая только что так неумолимо касалась её талии, легла ей между лопаток, разогревая скованные мышцы.       — Вот так, Гермиона, — он произнёс это так тихо, что слова почти потеряли буквы, превратившись в один сплошной, тёплый выдох у самого края её уха. — Медленно.       Пальцы исследовали линии её позвоночника, разглаживая узлы напряжения, один за другим. Под их настойчивым, но нежным напором что-то внутри неё сдалось, отпустило. Голова её бессильно упала ему на грудь, щека прижалась к мягкому хлопку его футболки. Она не думала об этом — её тело, наконец поборовшее тошноту и дрожь, просто нашло самую тёплую и надёжную точку опоры.       — Всё в порядке, — выдохнул Малфой. — Я тебя держу.       Он говорил тихие, успокаивающие слова, а его сердце кричало под её щекой. И в этой чудовищной, прекрасной неправде была вся его суть: тело, сохраняющее железную выдержку, и сердце, разрывающееся на части.       — Драко, нам нужно поговорить. Я так больше не могу.       Его сердце на мгновение замерло, пропустив один удар, а затем забилось ещё яростнее, словно пытаясь вырваться наружу и сбежать от этих слов. Ладони скользнули по её лопаткам вниз, пока большие пальцы не упёрлись ей в бока, а остальные не сошлись у неё на пояснице, сцепившись в крепкий в замок. Он позволил своей голове упасть ей на макушку, уткнувшись носом в взъерошенные волосы. Драко замер, дыша глубоко и отрывисто. Казалось, с каждым выдохом из него выходит не воздух, а что-то острое и колючее, что он носил в себе годами.       — Знаю, — хрипло ответил он. Малфой прижал её так сильно, что она почувствовала его рёбра сквозь футболку. — Чёрт возьми, я знаю.

***

      — Послать за ней патронус?       — Гарри, оставь их в покое.

***

      Холод забрался под одеяло, впиваясь острыми зубами в её голые ступни. Он нарастал изнутри — кристаллизировался в сведённых судорогой мышцах, в одеревеневших пальцах. Гермиона ёжилась во сне, пытаясь согреться на мокрых от пота простынях. Сны не приходили образами. Они приходили ощущениями.       Ещё чуть-чуть… до реки…       Мысль стучала в висках тупым, навязчивым молотком, заглушая всё остальные звуки. Она не бежала. Её тело, послушное и отчаявшееся животное, выжимало из себя последние судорожные рывки вперёд. Каждый вдох обжигал горло, рвал лёгкие стеклянными осколками. Грейнджер глотала его, этот горький, ничем не насыщающий газ, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу.       Сзади.       Она не различала отдельных шагов — только тяжёлый, гулкий грохот по мёрзлой земле. Он нарастал, заполняя собой всё: свист ветра в ушах, треск веток, её собственное прерывистое дыхание. И сквозь этот рокот врезался нечеловеческий, хриплый вой, заставивший её тело на секунду застыть в ужасе.       Сивый.       Вой оборотня впился лезвием ей в затылок, приводя девушку в чувства. Что-то щёлкнуло внутри, и боль в боку, пылающая минуту назад, стихла — её просто отключили за ненадобностью. Грейнджер заставила измождённые мышцы двигаться, отсчитывая последние метры до границы точки аппарации.       Ещё чуть-чуть… до реки… до воды… там можно…       Надежда на спасение, яркая и глупая, погасла в тот миг, когда нога на полном бегу встретила пустоту, замаскированную гниющими ветками. Правая щиколотка прогнулась внутрь с отвратительным, влажным хрустом. Девушка закричала от острой боли, пронзившей её яркой вспышкой. Тело, ещё по инерции движимое вперёд, с глухим стуком выбросило в образовавшийся овраг.       Гермиона лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела в ночное небо, тёмной полосой прорывавшееся между чёрных деревьев. Сквозь звон в ушах слышала — топот становился ближе. Смех — громче. Она зажмурилась, готовясь к прикосновению грубых рук. К боли, которая будет уже фатальной.       И услышала. Тишину.       Над оврагом вырос высокий силуэт в развевающейся мантии. Чёрное одеяние Пожирателя, если это вообще было возможно, впитало в себя оставшийся полумрак.       — Не двигайся, — прошипел голос, едва различимый сквозь гул в её висках. — Ради всего святого, молчи.       Гермиона замерла, став частью лесного грунта, ещё одним камнем, ещё одним трухлявым пнём. Она не понимала. Какого черта происходит?       Палочка в его руке была направлена прямо на неё. Лёгкий взмах — и её тело, неподъемное секунду назад, приподнялось из оврага, мягко опустившись на землю у его ног. Пожиратель не смотрел на неё. Всё его внимание, каждый нерв, было направлено в ту сторону, откуда накатывал шум — человеческие голоса, перемешанные с рычанием. Его спина перед ней была абсолютно неподвижна, но Гермиона видела, как напряглись мышцы под тканью мантии, как сжалась рука на палочке. Пожиратель не дышал. Только лёгкий, прерывистый тремор шёл по его руке от сжатого кулака к дрожащему кончику палочки.       В её голове, затуманенной болью и страхом, складывалась мозаика. Слишком знакомый угол плеч. Слишком узнаваемая, даже в неподвижности, осанка. Эту спину она видела тысячу раз — в школьных коридорах, в библиотеке, в тёмных углах, где они прятались.       Нет. Не может быть.       Тени между деревьев стали чёткими. В тот же миг он рванулся — резко, всем телом. Гермиона успела рассмотреть его гладкую, бездушную маску, кривой улыбкой вырезанной на серебре, прежде чем парень выпустил вспышку красного света в ложном направлении.       Драко.       — Туда! К ручью! — его крик, грубый и злой, сорвался на последнем слоге. — Она нужна живой!       Красное зарево ещё мерцало в чаще, когда Пожиратели рванули в его сторону. Малфой замер, всё ещё не дыша, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Он молчал несколько минут, и в этой тишине она слышала только свист своего собственного дыхания и прерывистый, яростный стук сердца — его или её. Мерлин, она уже не различала.       — Драко, — вырвалось у неё неверующим шёпотом. — Почему?       — Идиотка, — выдохнул парень, и голос его был сдавленным, усталым звуком, полным чего-то, чему она не могла дать объяснения. Он нервным движением стянул капюшон, но маску не тронул. Серебро всё ещё скрывало его лицо. — Ты, блять, идиотка, Грейнджер. Почему ты одна?       Ей казалось, он не нуждался в ответе, опускаясь на одно колено рядом с девушкой. Его пальцы крепко обхватили её щиколотку над местом перелома. Через тонкую перчатку она чувствовала лихорадочный жар его кожи.       — Не надо! Не…       Малфой зажмурился — странный, мгновенный жест за маской — и резко дёрнул её ногу на себя. Хруст прозвучал приглушенно, будто под водой, и Гермиона впилась зубами в нижнюю губу, чтобы не застонать.       — Заткнись, Грейнджер, — бросил Малфой сквозь зубы, и её ногу на миг окутало тепло. Боль не исчезла, но она стала чёткой, локализованной, как будто её поместили в тесную, прочную коробку. — Вставай.       Гермиона упёрлась ладонями в холодную землю и попыталась подняться. Зачарованная нога выдержала вес, но мышцы, ослабленные адреналиновым спадом, дрогнули. Она качнулась, и мир накренился.       — Мать твою, Грейнджер!       Его плечо, твёрдое и тёплое, оказалось у неё под боком. Грубая рука обхватила её выше локтя, резко вытягивая вверх. Она порывисто вдохнула — и в лёгкие ворвался не только запах леса, но и его запах. Пот, озон, и под всем этим — та самая терпкая нота парфюма, которую она узнала бы с закрытыми глазами. Он держал её так несколько секунд, крепко впиваясь ей в кожу пальцами.       — Можешь стоять? — его голос прозвучал прямо у её виска, низко и отрывисто.       Малфой не смотрел на неё. Его лицо было напряжено, взгляд прикован к деревьям, как будто в любой момент оттуда могли вернуться Пожиратели. Гермиона чувствовала, как часто, почти судорожно, поднимается и опускается его грудь рядом с её плечом.       Она кивнула, не в силах выговорить ни слова.       — Тогда убирайся. Сейчас же, Грейнджер.