Часть 1

1x мог вспомнить лишь одно мгновение истинной радости — первые десять секунд своего существования. Обычно младенцы вопят, вырываясь из уютного тепла материнской утробы в холодный, враждебный мир. Но 1x никогда не был младенцем. Он не знал этого утешительного пространства. Вместо этого он помнил, как по его бокам и ногам текла кровь — чужая, тёплая, липкая, — а за спиной раздавался чудовищный крик, от которого по его телу пробежала волна удовольствия. Шедлецкий. Это было ужасающе прекрасное зрелище: жёлтоватый позвоночник мужчины, скользкий от крови, рваная кожа, золотые крылья, бьющиеся в панике. На фоне слышались всхлипы Джона — его голос был полон боли и утраты, что лишь подчёркивало изящество ситуации. Именно тогда 1x появился на свет. Ядовитая форма, грудь насквозь прозрачна, сквозь неё виднелись чёрные рёбра — он вылез из спины Шеда, их кожи срослись в чудовищном сплаве. Его рот, скреплённый молнией, тогда был распахнут, и он растянулся в ухмылке, пока 1x выползал из тела Шедлецкого, разрывая его на части. Ему доставляло наслаждение быть таким грубым, жестоким. В тот момент 1x ничего не понимал — он просто инстинктивно упивался страданиями Шеда, и это наполняло его ликованием. Ему хотелось причинить ему ещё больше боли, ударить, услышать новый крик, но когда он окончательно выбрался на свет, солнечные лучи упали на его тело. Их тепло было неприятным — оно не обжигало, но отняло его радость. Улыбка сползла с его лица. Он жаждал тепла крови своего создателя, а не пустого объятия солнца. И тогда, зарычав, он услышал новый звук — крик. Свой собственный. С отвратительным хрустом его тело полностью оторвалось от Джона и грохнулось на беспощадную землю. Шедлецкий упал на колени, задыхаясь, его тело содрогалось от безудержного рыдания. 1x хотел бы насладиться этим звуком тоже, но твёрдая поверхность под ним раздражала. Шершавость пола казалась невыносимой, особенно после плотного уюта чужого тела. И в этот момент, когда 1x начал осознавать себя, его ненависть ожила. Его раздражало буквально всё — солнце, унылая архитектура вокруг, сам факт дыхания — всё это подливало масла в пламя его ярости. Единственным источником удовольствия были жалкие рыдания Шедлецкого, но и они были слишком тихими, чтобы насытить его. И тогда в его разуме укоренились две мысли, что станут его вечными спутниками в этой наполненной ненавистью, жалкой жизни. Во-первых, всепоглощающая ненависть ко всему миру. Во-вторых, одержимость болью Джона.