000. Пролог. Боже, пролей же святой свет на мрак сомнений и печали!

      Здесь целует счастье невесомо в щёку, забвение спокойно их умывает лица, а лучи прекрасного сияющего золотого солнца игриво пятнают... призрачную кожу. И ниспосланный Господом купол полупрозрачных морозных облаков приятно кожный покров холодит.       Ни рай, ни ад.       Поднебесье расстилается мягкой под ногами землёй... Уносится вдаль уйма цветов хрупких и разнообразных. Пышут они свежестью необычной. Совсем утончённой, ласкающей сознанье; будто оглаживает разум богини рука архинежная. Трепетно и заботливо, затмевая гул смехотворный людских голосов дарованным умиротворением.       Ангельского ли пения в ветре волны отголосков заложены? Раскрываются неспешно они, постепенно, словно соловья трели под аккомпанемент земли дыхания, облитой кристально чистым дождём.              ***       Синьора очнулась от беспокойного сна, повернулась на бок и взор обратила к Панталоне. Лучи солнца, конечно, огибали безмятежное белоснежное лицо, освещая красоту подобного точно аристократического лика во сто крат, однако и он открыл глаза свои синие, словно почувствовав сонный на себе взгляд, да посмотрел же на женщину.       — Мне снова снился сон про свою смерть. — Синьора вздохнула. — Каждый раз думаю, как глупо я тогда поступила.       Панталоне на сей раз рассмеялся и сорвал легким движением одуванчик пышный, не глядя нащупав его рукой. Протянул Синьоре одуванчик; тотчас же в руках мужчины златым загорелся он свечением, увеличившись, набухнув иллюзорно. Полыхала юдоль слёз и печали их глубоко в горящем от солнца одуванчике.       Синьора улыбнулась счастливо, остановивши взгляд на цветке. Полыхание светом затягивало в обрывочные, заплатки словно, архицветные воспоминания о мирской жизни. Наверняка на земле холодной воцарился переворот всеразрушающий, устроенный Царицей. Быть может, медленно стирается Тейват, ломаясь на крошки, а крошки — на серую пыль бессмысленную.       Синьора хотела бы слышать возгласы страданий, о пощаде мольбы... Так хотела бы. И желала бы знать о том, что там в самом деле происходит, пока она с Панталоне находятся в... странном чистилище.       Чистилище ли?       — Ах, если бы я только мог твои воспоминания себе забрать о смерти, чтобы ношу на душе облегчить... — на локтях поднялся с несколько опечаленным выражением лица Панталоне после того, как в руки хрупкие взяла одуванчик пухлый Синьора и села на колени. — Ты совершила то, на что бы ни мне, ни кому-либо другому не хватило бы отваги и сил. Я действительно поражён тобою! То был поступок очень смелый. — улыбка ободряющая озарила лицо мужчины, и он посмотрел на женщину с восхищением. Он повторил позу Синьоры, чем заставил её мимолётно смущённо улыбнуться.       Он не знал ни одного человека, который бы с таким в глазах бесстрашием и огнём непотухаемым в сердце во имя ценностей своих шёл бы на поединок с Путешественником, разумея, что жизнь их колышется на кончике меча сёгуна Райдэн.        Хотя Путешественник точно также имел за спиной секретов тысячи, был гораздо благороднее Синьоры, совершая подвиги доблестные, а значит, в обычном понимании завоевал роль более фигуры захватывающей на шахматной доске жизни... Панталоне закатывал глаза при упоминании великого героя, лелеяли которого все.        Идеалом останется вовек, пока тело призрачное совсем уж не сотрётся в прах даже в... чистилище, Синьора, само собой, для мужчины. Он слеп был ко всему другому. А сейчас, вознаграждение свыше будто, Панталоне любоваться может женщиной минуту каждую.       Покуда в её разодранной и страшно обожжённой грудной клетке за грязными, воткнутыми в бледные легкие ребрами сердце продолжает гонять по венам тлеющую кровь, Синьора остаётся прекрасной в глазах Панталоне. Даже ужасающе страшную оболочку женщины он безмерно любил, любит и будет любить, почти не замечая воистину пугающих изменений во внешнем облике. Это облик. Это возможно изменить.       На то есть высшая сила воображения. Обмануть себя легко, ведь достаточно поверить всем сердцем в то, что пред ним во всей красе былой Синьора сидит. Однако Панталоне не спешил включать воображение. Сантиметр каждый кожи обожжённой такой родной для него, особенно нежным стуком сердца откликающийся...       — Думаешь, я не жертвовала собою зря? — с неугасимой в вопросе надеждой Синьора взглянула на Панталоне, от сильных чувств прижав к покалеченной груди одуванчик. Из него сок липкий полился струями, огибая костяшки пальцев женщины. Принципы, надежду, мировоззрение... Ничего сок не сможет очернить, но невесомым ощущением нестираемым останется.       — В первую очередь ты думала о защите своей чести, потому жертва твоя никоим образом не станет напрасной. — одновременно утешал её мужчина и в глубине души продолжал говорить о том, что на нём отразилась жертва Синьоры чудовищно сильно.       Синьора присмотрелась повнимательнее. По глазам Панталоне стало ясно, что желает он продолжить говорить, да что-то тотчас останавливает его, блокирует голос. Женщина удивилась, заподозрив неладное.       Синьора возникла в этом... чистилище раньше, чем Панталоне; когда он появился в... чистилище следом за ней через несколько, возможно, месяцев или даже лет, то ни слова не промолвил о причине смерти своей. Синьора разузнать несколько раз из-за душевных терзаний о причине его кончины пыталась, но неизменно Панталоне стыдился, от темы увиливая. А явно это ему покоя не давало, сознание грузом тягостных мыслей разрывая.       И Синьора давно догадалась, что совершил акт ухода из жизни Панталоне из-за неё, но не могла представить, каким именно образом. Ранений видимых, как у женщины, взглядом не найти. Панталоне бы навряд ли что-то скверное совершил со станом крепким собственным, ибо страстно любил самого себя как за разумные мысли, так и за оболочку внешнюю, которую наполнял смыслом каждым различным вздохом.       Вдруг мужчина яд вкусил и сжёг до жидкости алой внутренности? А вдруг позволил воде безвозвратно заполнить легкие?.. Нет, это страшно... Только мысли подобные тенями в голове мелькают, хочется заплакать Синьоре. Представить холодное тело безжизненное — это больно очень. Сильнее электричества удара.       — Да разве ж ты всё высказал? — прошептала едва слышно Синьора. — По лицу тревожному вижу, что вовсе не всё ты сказал! — Она переложила длани его к себе на колени, дабы Панталоне почувствовал через прикосновения поддержку. Массивные на пальцах перстни, синевой отливающие от света солнца, блеснули ярко в это мгновение, как будто через них душа мужчины показала, что заискрилась она успокоением и надеждой.       — А что желает моя любовь сейчас услышать? — улыбнулся недоумённо Панталоне, притворяясь дураком недалёким.       — Поведай мне, не убегая, о причине своей смерти. — терпеливо пояснила Синьора и сжала руки хрупкие на кистях его.       Панталоне и Синьора пробыли в... чистилище смехотворное количество времени, но для них прошла практически целая вечность.       Если же расточится время пребывания здесь, то пойдут они рука об руку на суд Бога, как и клялись трепетно следовать друг за другом и в стужу, и во мрак... Никакие идололаторы , бесами охваченные иль ж с ума сошедшие давно в дней веренице, не смогут сломать крепкое мнение Панталоне и Синьоры. Не сумеют, не сумеют расцепить их руки!       И даже если судить Синьору будут отдельно от Панталоне... Панталоне когда-нибудь, даже если уж не в этой реальности, сможет найти способ встретиться... Вероятно, пройдет столько веков, что мир состарится и вымрет... Но душа вечна. Она способна найти родную, любимую сущность, какие бы сложности не появились на пути.       — Но... — не привык Панталоне под гнётом взгляда Синьоры молвить о том, что таится в скорбящей душе. — Боюсь, что правда больно ударит в... — Мужчина скользнул взглядом по зияющей дыре, чем-то на зверья пасть похожей, в груди женщины. Он увидел ещё живое сердце и вздрогнул. Как же сильно Панталоне жаль Синьору... — В... сердце твоё...       Слова трудно проговаривались. Но мысли мужчины настолько путались между собой, что ему и подавно хотелось от сильных переживаний лишь покрепче обнять Синьору и ни за что не отпускать. Сколько же она натерпелась... А какую адскую боль чувствовала, когда на неё пришлась вся великая мощь Мусо но хитотати?.. Наверняка в... чистилище вся боль вернулась к Синьоре...       Панталоне отвратительны были страдания людей. Но когда умер так страшно любимый человек... Стоит представить только, как Райдэн пронзает насквозь тело Синьоры, и как электрические частицы хлынули разом в грудную клетку, оставив только плачущую кровью вперемешку с осколками костей бездонную пропасть вместо неё...        Панталоне безмерно рад, что чудовищная рана сейчас немного восстановилась в от прежнего далёкий, но приемлемый вид. Иначе бы он сошёл с ума, только обратив внимание на женщину.       Или это сознание решилось обмануться, рисуя не такой пугающий образ?       — Если ты эту вещицу сердцем называешь, конечно. — Синьора указала пальцем на сердце, хотя могла бы спокойно его проткнуть. Быть может, захотела бы даже выдернуть. Достать до сердца, судорожно, припадочно бьющегося, так легко. — Но для меня оно не имеет смысла. Пусть этот кусок мяса ещё продолжает неприятно пульсировать, мне уже действительно плевать. Не заденешь ты мои чувства. А теперь, прошу, говори! — Воскликнула женщина, молящим взглядом, несколько безумным, вперившись в глаза Панталоне.       А солнце выжигало глаза ослепительным светом, словно навязывая ненужное спасение... Оставляя жаркие на коже уговоры вскрыть всю подноготную. Будто божество, бережливо окутавшее сад безмятежностью, прогневался, рассвирепел, будто бы самый разрушительный гром, и жестоко, но неохотно, на самом деле, доказывать своё мнение начал. Не бывает тут недосказанностей. Но Бог велит ко всем относиться с добротой душевной, даже если иногда хочется совершить самый страшный грех — отказаться выполнять прямые обязанности. Восстать против Бога с протестом, втоптав нимб в святую землю.       Панталоне вздохнул и думать стал о том, с какой стороны подступиться к теме этой... Ему ранить не хотелось Синьору, потому что знал, что женщина почувствует что-то, если услышит правду. Не может человек, покуда такт отбивает сердце и сохранённое сознание помнит о чувствах, не испытывать никаких эмоций. Но разве же убедишь её в обратном? За, казалось бы, полной уверенностью в бесчувствии перед шоком всегда стоит страх.       Синьора была такой всегда. Панталоне понимал это гораздо лучше, чем кто-либо иной. Женщина лаконично, пренебрежительно и иронично смеётся перед лицом опасности и смерти, а умом понимает скованность движений, спутанность мыслей, холодящий мерзкий испуг, который предстаёт призраком сомнений, едко шепчущем о бессилии её в отблеске Мусо иссин, заметной слабости. Но Синьора одним махом уничтожает негатив. Она — воин, она не должна была бояться. И всё-таки боялась.       — Жизнь обесценилась с твоим уходом. Если бы я знал, что тот раз, когда ты ласково посмотрела на меня и подарила воздушный поцелуй, станет последним, я бы... Я бы точно остановил тебя, слушая твоё возмущение. — Панталоне говорил спокойно, но отвёл взгляд в сторону, не в силах смотреть на Синьору, лицо которой, конечно же, омрачилось сочувствием. — Я долго перечитывал те письма, что ты высылала мне, находясь в длительных отъездах. Я жить не мог с мыслью, что отныне никогда не услышу и не увижу тебя.       Синьора потупила взгляд, ведь впервые в полной мере поняла, как по ней могут скорбеть. Панталоне привлекал её своей чувствительностью. Он был так с ней мягок, что иногда забывался образ беспристрастного Девятого Предвестника, сразу же стираясь в пыль. И Синьора недооценила его. Оказывается, он переживал даже больше, чем она предполагала. Даже больше, чем все, кто её любил.       — Я как истинный безнадежный глупец поступил, бросив свои обязанности. Наверняка меня сквернословят. Но обратно ничего не поменять, верно? — мужчина расслабленно ухмыльнулся. — Не исполнится моя давняя мечта уже. Главное, впрочем, то, что теперь мы вместе... — Панталоне вздохнул, подняв на Синьору уверенный взгляд, убежденно прошептав: — Царица сможет решить возникшую проблему. Есть много людей среди Фатуи, которые бы смогли занять моё место.       Тяга к Синьоре была невыносимой для Панталоне, поэтому странные мысли заполонили сознание, дополнительно мотивируя его на самоумерщвление.       — Ты меня пугаешь, знаешь... — усмехнулась Синьора, прикрыв рот рукой, слушая Панталоне дальше.       — Смерть моя наступила от алкоголя. Но не смогу припомнить время, так как терял разум после каждой законченной бутылки. — мужчина рассмеялся, находя причину своей смерти какой-то бесчестной. — Ты любила вино из одуванчиков. Достать его – дело простое. Я пил вино, представляя тебя рядом, а на душе так было замечательно, словно нереальные черты твоего силуэта вдруг стали явными.       — Вот как... — Синьора удивленно распахнула глаза. Панталоне всегда был внимателен к мелочам, порой замечая то, чего не замечает сама женщина. Но слов не находилось более. Нужны ли были они сейчас?       Панталоне и Синьора переглянулись.       Нет, не нужны.       Впереди ещё бесконечность.        ***       В саду, соединяющем души возлюбленных, никогда не погаснет солнце и не выветрится покой. Время медленно утекает, уйму времени вручая на то, чтобы собраться с мыслями... Впереди столько недосказанностей, которые сад обязательно выслушает, а затем... Грянет суд. Справедливый и безжалостный.