ххх

Голова разрывается от мыслей которыми она внезапно заполнилась. В мозгу копошится гнусная тварь которая так и бьет ниже пояса. Нечестная игра.  Господи.  Руки так и чешутся по плетке. Тяжелой, с причудливым грифом, с длинными, на вид мягкими хвостами. Наблюдать за тем как он порывисто дышит, как дергает за веревки, которые сковывают нежные запястья, как его колени впиваются в холодный, грубый пол, краснеют от издевательств.  Подойти ближе, ухмыляясь, ибо с повязкой на глазах он может ориентироваться лишь на звуки, лишь на порывы воздуха. Рассмеяться когда он попытается уйти от моих ласк, попытается скрыться, сжаться в комок.  Провести плеткой по спине. По загорелой коже. Нежно. Почти что до щекотки нежно, с самого низа, с поясницы, до лопаток, а затем резко забрать, чтобы он стоял на коленях и его сердце колотилось в глотке от ужаса, от предвкушения боли.  Кожаный ошейник бы мешал ему дышать. Длинные, черные волосы спадали бы в лицо, путались на приоткрытых, пухлых губах.  А затем когда его тело бы расслабилось, лишь на мгновение, хлестнуть его по спине, да так чтобы рисунок всех хвостов ало красным раскрасил чувствительную коже.  Купаться в его болезненном стоне, в испанских словах которые бы сорвались с его уст, но заставить его сказать цифру. Один. Затем два. Затем восемь.  «И если собьешься – нам придется начать заново…»  Господи.  Лежать у него головой на коленях, чтобы он перебирал своими длинными пальцами пряди моих волос, пил травяной чай который он так любит, спокойно читал ноты.   Урчать словно кошка, смотреть в пустоту, прислушиваясь к лондонской суматохе за окнами. Притворятся что я умею наслаждаться спокойствием. Что мне не нужен хаос, что мне не нужны погодные катастрофы, ураганы, тайфуны, наводнения… что я не нагреваюсь злостью от того как нежные подушечки пальцев ведут линии по затылку, поглаживают татуировку. Есть выпечку у него с рук, потому что самой есть лень и надоедает. Управлять им, смеяться над его шутками и все же чувствовать постоянное раздражение к его персоне, ведь он дико раздражает.  Устроить беспорядок в его квартире, в его голове, в его жизни.  Бить наотмашь по лицу, а затем нежно целовать, нежно гладить по руке, розгой выпороть ладони. А затем и язык, чтобы болтал поменьше.  Господи…  Задыхаться под его весом, чувствовать как слепну от белых вспышек перед глазами, как хлюпает его сперма, стекая вниз по клитору пока он снова и снова нагло проникает до шейки матки, грубый и напористый до боли, до безумия.  Шептать его имя без остановки, чтобы слезы текли по щекам а его зубы ласкали пульс, оставляли алые подтеки на шее. Чтобы большие, загорелые руки вдавливали мои запястья в матрас, а череда испанских матерных слов составила новую симфонию у меня на спине.  Чтобы его красивая рука с браслетом нашла горло, вдавила в трахею, словно он пытается повторить подвиг Отелло. Задыхаться и материть его, беспомощно орать в матрас когда он лишь усмехнется над попытками освободится. Дождаться пока он будет на грани снова кончить, переломить его на лопатки, вцепится в глотку, до крови расцарапать лицо и избить, реально избить, словно поганую, непослушную сучку.  А потом целовать синяк на щеке утром, за чаем, и гладить его по руке когда он бы врал друзьям и коллегам. «Да, глупо получилось… Я не знаю как я не заметил дверь! Я правда не знаю, она была такая чистая и стеклянная…»  Нежно похлопать его по щеке, именно по тому, болезненному месту, чтобы он вздрогнул. «Просто наша малышка очень глупенькая, да? Голова тебе нужна лишь чтобы шляпки носить?»  Знать точно что его член дергается в джинсах от унижения.  Ооо, Господи.  Заставить его рассказать о всем том что его травмировало, чтобы иметь тузы в рукаве. Манипулировать им пока он не расколется как дерево от молнии.  Быть может папочка нас бросил в детстве, и да, ну конечно он в этом виноват, был бы он хорошим мальчиком, папочка бы остался, а так…  Что, стеснительный, были проблемы в постели, девушка бросила, не обращали внимания в детстве? Ну конечно, ясное дело, кому бы он мог понравиться. Тем более за последние годы поправился, сам же мне жаловался на то что ему обязательно нужно в спортзал ходить, снова войти в форму. Так и есть, милый, вообще не знаю как я тебя трахаю… из жалости наверно.  Много скорби в жизни перенес? Я так и думала, милый. Ну да, а какой нормальный мужчина отращивает волосы словно девочка. А ведь ты же моя девочка, да? Маленькая и похотливая, с длинными волосами которые так и чешутся руки отрезать. Не от того что они мне не нравятся, нет, они меня в могилу сведут, они меня с ума сводят... Нет, совсем нет… Просто я хочу увидеть реакцию. Реакцию на длинные пряди на полу и лязг ножниц и безмолвное содрогание спины, беззвучные всхлипывания… Ну вот и повторим историю из библии, Самсона и Далилы… Шучу, лапочка. Мне нравится тебя пугать. В английском есть такое хорошое слово «emasculate», это тебе так подходит. Красть твою «masculinity», ты не мужчина. Ты моя сладкая шлюшка.  Ведь сам же посмотрел на меня с огромными зрачками когда я впервые назвала тебя Рапунцель. Понравилось быть униженным… Господи!  Войти в комнату когда он будет играть на пианино, в небрежно расстегнутой рубашке, с распущенными волосами, босиком, в очках. Задумчиво смотреть на клавиши, наблюдать за его руками, за его пальцами… Он замирает от электричества.  «Играй, играй, mon cher… J’aime bien quand tu joues du piano…”  Дождаться, стоя за его спиной когда плечи расслабятся, руки снова примутся разглаживать симфонию по минору и мажору, а затем подойти вплотную. Забрать смолу волос с шеи, наклонится к трепетному пульсы. Укусить. Снова и снова позволить зубам впиваться в нежное горло, от трахеи до затылка. Зажать ему нос и рот, чтобы даже его слабые протесты не просочились сквозь пальцы, да, знаю что завтра на работу, да, знаю что засосы это последнее что ему сейчас нужно. Пох.  Господи, ну что же это творится.  Это нечестная партия. Нечестная игра.  Это нечестно.