Часть 1

Пятно на его правом запястье исчезает, когда ему шесть. Это больно, ужасно больно — до тошноты, хрипа сорванных связок, до темноты в глазах, такой манящей и спасительной. Саша, наверное, падает в эту тьму, потому что больше ничего о том дне не помнит. Мать часами рыдает над его постелью, это он потом понимает, что она рыдает не о нем, не столько о нем, сколько о его загубленном будущем, которого, как ей кажется, у него уже никогда не будет. Отец гладит его по волосам, щелкает по носу и говорит, что все будет хорошо. Кристина читает ему книжки и отдает свои конфеты (шоколадные, с хрустящей вафелькой внутри!) — тогда маленькому Саше кажется, что очень даже удачно, что у него больше нет этого пятна. К десяти он наконец понимает, осознает, что он — не такой как все. Сначала ему кажется, что это ужасно круто, быть другим. Все вокруг носятся со своими пятнами, мечтают встретить своего соулмейта, у него ничего этого не будет, ну и что? Но быть отличным от остальных — неожиданно неприятно. Они смотрят на него, как будто с ним что-то неправильно. С ним ли? В четырнадцать он рыдает ночами в подушку. Сжимает зубы, чтобы мать не слышала. Никто не знает, почему это случилось именно с ним. И никто не может сказать, что вообще тогда произошло. Он просто знает, что у него больше нет соулмейта. Должен был быть, но нет. Александр станет взрослым, но свою девушку никогда не встретит. Потому что она, по-видимому, взрослой не станет. Он не хочет думать о том, сколько всего происходит в мире. Мало ли, что могло случиться с ней самой, с ее семьей. Иногда он думает, что ее могли просто не захотеть. Иногда ему кажется, что это его не захотели. Не выбрали. Отказались от такого сомнительного приза в этой бесконечной и бесплатной лотерее. Ему больно об этом думать, но он все равно думает. В восемнадцать ему плевать на то, что у него никогда не будет его половинки. Александр никогда не почувствует, как теплеет кожа на запястье, как почти жжется, показывая, что твой человек где-то здесь, совсем рядом, буквально в шаге от тебя. Ему никогда не придется оглядывать толпу людей в поисках той самой, он никогда не встретится с ней глазами, все понимая и осознавая, никогда не поймает ее первую улыбку. И что? Он ловит томные взгляды красивых девушек, да, они все хотят встретить своего единственного, они все очень расстроены, что это не он — немного избалованный самоуверенный мальчик из богатой семьи. Но это не мешает им раздвигать перед ним ноги, и совершенно не мешает ему их ебать. Долго. Не слишком нежно. Он старался не повторяться две ночи подряд, а они особо и не возражали. Мечта о соулмейте — это всего лишь мечта. А секс — это секс. Совершенно разные вещи. И Александр, определенно, понимает, что из этого круче. К двадцати семи он прекрасно осознает, что соулмейты только осложняют жизнь. Ему так точно. Вся эта хуйня, созданная непонятно кем. Никто же не расскажет историй о тех, кто так никого и не встретил. Вот оно пятно, а где найти этого человека? Кристина носится по всему миру, а толку то? Все шепчутся, какое это великое счастье, обрести свою вторую половинку. Ага, а как же иначе? Кира вот на все готова ради Андрея, тенью за ним следует, лечь готова к его ногам, принимает все, и прощает. Андрею как будто все равно, что там у него на руке. Одинаковое пятно? Ладно. Жжение при первой встрече? Было, и что? Андрей не мечтает о сестре Александра постоянно, совершенно спокойно может спать без нее ночами и ему кое-что положить на ее чувства. А родители Александра? Жили долго, счастливо. И умерли в один день. Красивая сказка. А живым каково? Александр давно не реагирует, когда кто-нибудь подскакивает к нему, пытаясь завернуть рукав и взглянуть на запястье. Он давно не слушает сплетни: цвет, форма пятна — все это не имеет для него никакого значения. Он и разговор этот подслушивает случайно: Кира смеется вместе со своей подругой Клочковой (Клочковой, которую так в первые дни работы в «ЗимаЛетто» интересовало воропаевское запястье!). Он даже не понимает сначала, о ком это они. Он даже замечание Кире делает машинально, потому что ну нельзя же так с людьми: он может притворяться сколько угодно и весьма успешно, но он же помнит, как горело тогда запястье. Помнит. И не желает этой боли никому. Секретарши возле ресепшена шепчутся, и его подташнивает от их шепота, как обычно подташнивает от всех их обсуждений. Здесь уже не насмешка, а жалость. Они жалеют эту мышку из ждановской каморки, они жалеют ее, такую нелепую, что никогда не узнает того окрыляющего чувства любви, которое человеку может дарить его соулмейт. Он просто проходит мимо, хотя ему много хочется сказать о том, что половинки их душ, вовсе не такие уж и прекрасные. Внебрачный ребенок — одна штука, развод — две штуки, или Ольга Вячеславовна не в разводе? Отсутствие отношений — кажется, все, кроме Пончевой? Офигеть, как волшебно иметь своего соулмейта, свою половинку, часть тебя, что там еще? Малиновский рассуждает о любви. Малиновский и любовь — вещи совершенно несовместимые. Девушкам в клубах очень удобно заливать, что Ромочка просто пока еще не встретил ту самую. Девушки ведутся, девушки почему-то всегда ведутся на трогательные истории о поиске соулмейтов. Малиновский считает, что это очень удобно, что у Пушкаревой никого нет. — Надо, конечно, еще точно разузнать все про этого ее Зорькина, — говорит Малиновский. Жданов что-то согласно мычит, Воропаев давно заметил, что Жданов часто, слишком часто во всем согласен с Малиновским, вот уж кто напоминает двух разлученных в детстве соулмейтов, даром что оба мужчины! — Если у нее нет соулмейта, — продолжает Малиновский, — возможно, она просто дефектная. А нам-то что. Зато не сбежит замуж, не сбежит даже на свидание, сидит себе в своей норке, пишет какие нам нужно отчеты. Иногда я даже думаю, что она влюблена в тебя. Но я вот не знаю, а эти, которые сломанные, без соулмейтов, они могут вообще влюбляться? Воропаев не знает, могут ли они — они! они с Пушкаревой! влюбляться. Но он совершенно точно знает, что они не сломанные. Не дефектные. Они обычные. Может быть, они даже более настоящие, чем все окружающие, потому что они, только они сами могут решить, что им и к кому им чувствовать. Их никогда не обожжет при виде незнакомого человека. Они никогда не станут зависимы от кого-то. Они не почувствуют себя целыми? Ха! Так ведь они и не половинки! Эмоции — это не то, что ему нужно. Он останавливает себя от того, чтобы ворваться в президентский кабинет. Распахнуть дверь кладовки или даже клетки, где Жданов вечно держит свою помощницу взаперти. Напугать, как всегда наслаждаться ее робостью, страхом, смотреть, как распахнутся ее глаза, когда он коснется ее запястья. Мысленно он уже почти с ней. Это предвкушающе, волнующе, будоражаще. Он беспокоится только об одном: вполне возможно, ей не нужно ничего из того, что он может ей предложить. Но он все равно попробует. В компанию он является в пятницу вечером. Жданова, конечно, давно уже нет на месте, одна Пушкарева по-прежнему корпит над документами. Александр заходит в ее каморку даже без стука — к чему эти условности? Он подходит к Пушкаревой почти вплотную и резким движением задирает рукав ее шерстяного кардигана. Катерина, конечно, дергается, но он уже увидел то, что хотел. Чистая кожа. Безо всяких отметок. — Боитесь меня? — спрашивает он, усаживаясь на край стола. — Не нужно бояться. Лучше скажите мне, как вы смотрите на то, чтобы поужинать сегодня вдвоем? Я знаю неплохой ресторанчик на Сретенке, где мне найдут столик даже в пятницу вечером. — Спасибо, Александр Юрьевич, — Катерина слегка отворачивает монитор компьютера в сторону, видимо, чтобы он не увидел там то, что ему не следует видеть. — Но я не голодна. Он кивает. Ее принципиальность ему нравится. Возможно, она могла бы заинтересовать его еще с первых дней работы в компании, но тогда его больше волновали слишком смелые, и от этого совершенно нереальные планы Жданова. Теперь же для него куда пикантнее отсутствие у Пушкаревой соулмейта, чем какие-то цифры в отчете — все равно они уже не сойдутся, или сойдутся только благодаря талантам Катерины. — А если я покажу вам вот это? — спрашивает он, расстегивая пуговицу на манжете рубашки. — Так что, Екатерина Валерьевна? Как вам идея совершенно свободных от всяких условностей и предопределенности отношений? Она пристально разглядывает его запястье. Потом кивает. — Я буду овощной салат и персиковый сок. — Я запомню, — обещает Воропаев. *** Отношения с Пушкаревой похожи на сумасшествие. Зачем? Для чего? Почему она? У него нет ответов, и он совершенно не хочет их искать. Кажется, она не ищет тоже. Александр видит в ее взгляде тоску: она еще молода, ее голова забита романтической чепухой, и ей представляется, что многое можно изменить, что однажды она откроет глаза, и вот он — принц на белом коне, или на чем там сейчас ездят принцы. И у нее на руке метка, парная его метке, конечно, появится сразу же, как только принц ее увидел. Проблема Пушкаревой лишь в том, что Жданов на ее принца совершенно не тянет. Да и метка не появляется. Ни под чьим взглядом. И под воропаевским в том числе. Пушкаревой везет, что самому Воропаеву на метку плевать. Зато не плевать на оказавшуюся весьма шикарной грудь: разлитый сок помог увидеть. И не плевать на широкие бедра — он неловко елозит по ним, пока они валяются на полу, в очередной раз и вместе. И не важно, что споткнулась она не в коридоре административного этажа, а на парковке почти в центре Москвы. Ему даже нравится, как она смущается, когда он тянется ее поцеловать, но не целует. Останавливается. Делает вид, что даже и не собирался. Безразличие — это то, что большинство женщин терпеть не может. Интрига разжигает их воображение. А воображение дорисовывает тысячи вариантов в минуту. Александр просто протягивает ей в очередной раз руку, но видит, теперь по ее глазам видит, что она будет вечером думать о нем, а не о Жданове. Уже почти победа. То, что с ней не получится, как с другими, не получится так, как всегда, он понимает почти сразу. Она смотрит на него своими невозможными глазами и совершенно серьезно заявляет: — Я не ищу интрижку на ночь, Александр Юрьевич. Парадокс в том, что в этот раз он тоже не ищет. Хотел бы секса без обязательств — пошел бы в выходные куда-нибудь в клуб. Туда, где никто не смотрит на его запястье, не закатывает глаза, не произносит какие-то банальности типа «Сашенька, ты что у нас заделался в благотворители?». Малиновский стоящую Катю за воропаевской спиной не видит. Но позволяет себе такие вот высказывания. Воропаев-то про себя прекрасно знает: хотел бы стать меценатом, просто отвалил бы Клочковой денег на машину, та бы сразу забыла, что у него нет никакого знака, что можно сличить с ее. Такие мелочи, право. Пушкарева его удивляет, конечно. — Вы даже не представляете, Роман Дмитриевич, — говорит она, — какая это свобода не бояться своего будущего, а строить его самому. Малиновского такие мелочи волнуют, наверное, мало. Но сбежать он сбегает. Впрочем, Малиновский и тут оказывается в плюсе, выпрашивая у Жданова отпуск на недельку. Кате же отпуск не грозит. Да и Воропаеву в своем министерстве тоже. Ему там вообще мало что грозит, а еще меньше светит: начальство все чаще намекает, что для высоких должностей, разумеется, является необходимым обретенный соулмейт — в моральный облик никак не вписывается беспорядочный поиск своей пары, а тем более ее отсутствие. — Я не хочу жалости, — утверждает Катя, когда Александр привозит ее к себе. Обычно он вез девушек в гостиницу или в квартиру, доставшуюся от родителей, а тут привез к себе. В свою постель. Домой. Секс с ней похож на секс с теми женщинами, что у него были ранее. Наличие или отсутствие метки, знака не влияет совершенно ни на что. Секс с ней не похож ни на что, что было раньше в его жизни, ни с одной из женщин: его не жалели, его не оценивали как потенциального спутника жизни, в его лице не пытались обрести вторую половинку — пару раз он еще даже двигаться не перестал, а его партнерши (иначе и не скажешь) уже разглядывали его запястье, разочаровываясь в том, что после того, как он посмел кончить, у него не проступило знаков, парных тем, что были у них. Да что там, вообще никаких так и не проступало. Пушкарева не ждала от него ничего. Как и он от нее. И это устраивало их обоих. Пожалуй, единственное, что его удивило — это то, что у нее уже был мужчина. Воропаев не был ханжой, полагающим, что мужчинам можно все, а женщинам — ничего, но… Но это же Пушкарева! Раньше ему казалось, что она все равно ждет и ищет любви, ждет того, что в мире все-таки существует только ей одной предназначенный человек. Кира, узнав, что он встречается с Пушкаревой, просто крутит пальцем у виска. Ему даже не обидно — как будто бы Кира когда-то была по отношению к нему эмпатийной. Нет, ее волнует только Андрей, а его… ему не нравится это признавать, но его она искренне считает несколько ущербным. Пушкареву, впрочем, тоже. — Раньше ты для секса находил более симпатичных девушек, — бросает ему Кира возле лифта. Она бы, наверное, еще что-нибудь бы ему сказала, только вот ее отвлекает Клочкова. Клочкова тоже на него дуется, Александр когда-то имел несчастье раскрутить ее на секс — виновен, грешен, а кто бы прошел мимо девушки, которая сама практически предлагала себя? — Саш, потом поговорим, — заявляет Кира. — Надо обсудить с Кристиной. Она найдет тебе кого-нибудь нормального. А пока просто обратись куда-нибудь в эскорт-агентство, я могу попросить секретаршу Андрея найти тебе пару номеров. Секретаршу даже просить не надо, потому что она и так все слышит. К счастью, Катерина не настолько исполнительна: никакие номера она Александру не ищет, хотя Воропаев почти уверен, что у нее есть доступ к секретной коллекции телефончиков имени похождений Андрея Жданова. Доказывать и объяснять он ей тоже ничего не собирается: это всего лишь секс, никаких серьезных отношений. Но с сексом у них точно все в полном порядке, он уводит ее с собой, усаживает в машину и отвозит в очень приличную гостиницу. Что там, одну из лучших. В постель ее приходится практически тащить: прилипла к окну, разглядывая Москву-реку и крыши. Что на них смотреть? Впрочем, потом он решает, что это даже интересно брать ее такую: взбудораженную, восхищенную, будто она делается даже еще красивее. Хотя она и так красивая — он это ей еще в первую их ночь говорит: — В моей постели не бывает некрасивых женщин. *** Знакомиться с ее родителями он даже не планировал. Зачем? Это же просто… свободные отношения? Какие-то отношения? Женщинам обычно нужен брак или деньги, но это Пушкарева. Он не развлекается, конечно. Но и ждать от него кольца — совершенно несерьезно. Катя и не ждет. А вот ее родители, оказывается, ждут. Они вообще много чего ждут — одни сплошные ожидания, часто ничем не подкрепленные и не склонные сбываться, уж это он отмечает сразу. Катин отец просто застает их в машине, Воропаев не знал, что здесь настолько все строго. Катя, видимо, тоже не знала. Ну или смогла весьма искусно притвориться, впрочем, если это притворство, то Воропаев готов ей даже аплодировать, обвести его не каждая может. Впрочем… От своих родителей он всегда видел поддержку. Какую-никакую. Может, порой своеобразную. Эти же люди искренне считали, что их дочь — выдающаяся. Золотая медаль, красный диплом, помощник Президента! Он на этих словах с трудом сдерживает хмыкание. Он не сноб, но от того, что секретарша становится помощником, ничего, по сути, не меняется. Но для Пушкарева-старшего почему-то секретарша — это стыдно. А помощник президента — это статусно. Воропаев даже не тратит время на объяснения. Смешно. Он все равно этому человеку ничего не докажет. Да и… расстраивать Катерину совершенно не хочется. Расстройств ей и так хватает, поскольку ее родители уверены, что он — это непонятная блажь их дочери. И она для него лишь игрушка. — Скажите, Александр, — Валерий Сергеевич разливает наливку по рюмкам. — Катя же сказала вам, что она, это, того. Что это и того он не слишком понимает. — У Катюши нет знака, — расшифровывает речь мужа Елена Александровна. — Как же вы будете-то? Да никак он не будет. Причем тут вообще этот долбанный знак. Он не произносит этого вслух, конечно. Ведь он очень прилично воспитан и никак не может оскорбить память своих родителей. А так бы он сказал, очень многое сказал бы. Он же просто поднимается со своего места и вежливо произносит: — Простите, я совсем забыл, что мне нужно еще сегодня поработать с документами. — Еще один трудоголик, — ахает Валерий Сергеевич. — Нет, ну ты посмотри, мать! В устах этого человека даже слово «трудоголик» обладает исключительно негативной коннотацией. Или все дело в том, что это как раз почти оскорбление? — Папа, — восклицает Катя, и Александр предлагает ей то, что еще утром не собирался делать. Переехать к нему. Пушкарева в первый момент теряется. Для себя он эту ее рассеянность отмечает как плюс: значит, не думала ни о чем таком. Искренность — вот он что в ней ценит. Катерина не притворяется рядом с ним. Наверное, она не притворяется вообще ни с кем, но это его уже мало волнует. — Куда это? — поднимается со своего места Валерий Сергеевич. — Я не разрешаю! Вы не предназначены для моей дочери, и я против! Это все и определяет. Катерина собирает вещи за какие-то десять минут. Александр хочет сказать ей, что купить новое — совершенно не проблема, но потом решает, что она имеет право на что-то свое. Что-то важное и дорогое для нее, не взирая ни на какие обстоятельства. В машине они едут в полной тишине. Пушкарева смотрит, отвернувшись, в окно, и он почему-то уверен, что она просто скрывает от него свои слезы. Она замирает на пороге его квартиры, когда Воропаев, отперев замок и распахнув дверь, пропускает Катерину вперед. — А что если все, что между нами, и правда, не настоящее? Не такое, каким должно быть? Настоящее, по мнению Александра, категория нелепая и бессмысленная. Они просто вместе. Пока им обоим этого хочется. Все остальное — совершенно не важно. Александр пожимает плечами. Легко подталкивает ее, побуждая все-таки пройти в квартиру, а не топтаться в дверях. — Каким бы оно ни было — оно только наше, — наконец говорит он. Может, слишком пафосно. Слишком серьезно. Слишком… Неподходящее для момента, для его собственного имиджа и вообще их совместной жизни. Но он не знает, как объяснить иначе. Он никогда никого не искал, потому что не было никакого смысла искать. Но впервые он встретил кого-то, с кем ему хорошо. Спокойно. И хочется смотреть в будущее, каким бы оно в итоге ни стало. Даже если перспектива этих отношений всего лишь следующие два дня. Или неделя. Месяц. Он ощущает себя человеком, у которого появился кто-то, кто, безусловно, стоит, действительно стоит того, что на его запястье нет никакого знака. Нет и не будет. Но теперь он может честно признаться самому себе, что его это не волнует. Как бы хорошо он ни держался раньше, он все равно иногда задумывался о том, как это могло бы быть. Теперь ему не нужно придумывать — он уже з-н-а-е-т. Может быть, его это даже раздражает. Может быть, ему это очень нравится. Катя целует его: немного робко, будто до сих пор сомневается, что имеет на это право. Будто спрашивая его разрешение и готовясь в любой момент отступить. Но он не даст этому отступлению свершиться. Не сейчас. Ведь в этот момент она — все, что он хочет. И он привык хотеть себе самое лучшее, что только может существовать в мире. Иначе — не интересно. Утром он высаживает Катерину прямо на парковке перед башней. Плевать, пусть все смотрят. Что ему до мнения женсовета, Потапкина или Урядова? Катерина пищит что-то испугано, когда он целует ее на глазах у всех. Она — его. Пусть привыкает. Жданов звонит ему, когда Александр идет обедать: время уже почти четыре, он провозился с отчетами, и его еще ждет целая стопка документов. Ехать куда-то уже нет ни времени ни смысла, зато в министерской столовой он разживается столичным салатом, мясом по-французски с гарниром из риса (потому что картофельное пюре закончилось еще в час дня) и двумя стаканами компота из сухофруктов. Не пища богов, конечно, но более чем терпимо. Вполне прекрасно, даже. Особенно компот. — Сань, — заявляет Жданов, — ну что ты вообще творишь. Это же Катя! Ну пожалел бы ее! У нее и так жизнь не удалась. Конечно, ей кажется, что теперь все будет хорошо, что теперь она с тобой. Но мы же оба с тобой знаем: ты с ней только ради того, чтобы узнавать о положении дел в компании. Между вами вообще не может ничего быть. Вы слишком разные. Она же тебе не сможет ничего дать, кроме цифр из отчетов. — Я творю? — Александр чуть не давится салатом. — Ты сейчас серьезно? По-моему, непонятно что сейчас творишь ты. — Воропаев, я тебе серьезно говорю. Это подло так пользоваться девушкой, которая просто обречена на одиночество. У нее же никогда никого не будет, зачем ты ей даешь надежду? В ее жизни ведь не может быть любви! Александр смеется. — Даааа? — тянет он. — А это ты у нас специалист в любви что ли? Почему ты считаешь, что Катерина обречена на одиночество? Даже если у нас с ней в итоге не сложится, то… — Ты себя слышишь, Воропаев? Ты и она — вы же не можете быть вместе! Вы вообще ни с кем вместе нормально быть не можете. — Нормальность — это очень условная категория, — заявляет Воропаев, сбрасывая звонок. Внутри зреет раздражение: никто не смеет думать, что с ним что-то не то. Он — такой же, как и другие. Катерина — такая же, как другие. Знак не определяет их судьбу, это не делает их ущербными. Не делает, и никогда не сделает. — Пошел бы ты на хрен, Жданов, — добавляет Воропаев в пустоту. Как будто, если они с Катей разойдутся хоть прямо завтра, то это потому, что они не такие, а не потому, что они не сошлись, например, характерами или имеют разные взгляды на жизнь. Что за убожество и ограниченность. Катя сразу видит, что он не в духе. Он возвращается домой позже обычного — пытался работать, только больше сидел над бумагами, размышляя обо всем. От него наверняка несет табаком — курил он много. Ему очень нужно выплеснуть эмоции, но он знает: Катя же не виновата, что Жданов испортил ему настроение. Не виновата, что Александру отчаянно хочется куда-то сцедить накопившиеся гнев и обиду — плохие спутники, но давно уже привычные. — Что случилось? — спрашивает она. Он подходит совсем близко, нарушая ее личное пространство, так, чтобы слышать, как колотится ее сердце, видеть, как расширяются ее зрачки, вдыхать запах духов, что он подарил ей на прошлой неделе — просто так, без повода, не на праздник, а потому что хотел сделать ей что-то приятное. — Саша, — шепчет она с чуть вопросительной интонацией. Он берет ее правую руку в свою, целует тыльную сторону ладони, ведет языком по вене, прослеживая ее, а потом просто кусает за запястье — сильно, наверняка больно, к счастью, не до крови. Там, где должно быть это чертово пятно. След его укуса будет вместо. А сойдет, он оставит еще один, чтобы все вокруг знали и видели, она — его. Он разворачивает ее к стене, задирает юбку, стягивает белье. Катя немного прогибается в спине — и он считает это достаточным разрешением. Входит в нее резко, двигается быстро, жестко. Вряд ли она получит удовольствие от такого секса — но он наверстает, потом. В самом конце уже думает, что нужно все-таки быть осторожнее, с Клочковой уже проходили, было дело. Катя поворачивает к нему голову, касается губами уголка подбородка — ласково, нежно. — Напугал? — спрашивает он. Вины он не ощущает, но Катя вполне может и обидеться. — Нет, — задумчиво отвечает она. — Не буду врать, что мне понравилось, но испугаться я не успела, это точно. Он кивает, потом подхватывает ее на руки, благодарно целует в губы. — В душ и спать, — командует он. — Ты не будешь ужинать? Он замирает с ней в дверях ванной комнаты, а потом качает головой: — Завтра позавтракаю. *** Александр уходит, когда ему это все становится слишком… пресным что ли? Привычным. Обыденным. Эмоции давно отходят куда-то в сторону, новизна отношений исчезает, и даже некая пикантность этой связи приедается: ему не нужно никому ничего доказывать, ему не нужно больше отвоевывать свое право на какие-то чувства без метки на запястье, ему теперь просто нужно принять происходящее и жить с этим. Но принятие — это не про притирку первых нескольких недель, не про месяцы счастья. Принятие — это как осознание того факта, что ты не хочешь больше никуда бежать, ты готов провести с этим человеком всю свою жизнь, весь остаток этой жизни, жить в одной квартире, просыпаться вместе изо дня в день, ложиться вместе в постель и просто отворачиваться каждый в свою сторону, завтракать, тупить перед телевизором, разбрасывать носки и знать, когда у нее месячные, может быть, даже лучше, чем она сама. И он уходит, скидывает вещи на пару недель в чемодан, демонстративно выкидывает собственные комнатные тапочки в мусорное ведро, кидает ключи на полочку у зеркала — даром что квартира его, не выгонять же ее сразу в никуда, это ведь он решил поставить точку в этих затянувшихся отношениях. Они взрослые люди, разберутся потом, пусть спокойно ищет съемную квартиру, потому что домой ее родители не пустят, а больше ей идти некуда, у нее и есть-то только Колька и он сам. Свобода встречает его бокалом виски в гостиничном лобби (да у него в баре не хуже!), парой игр в рулетку в местном казино (Господи, какая скука!), неравнодушной улыбкой блондинки за стойкой (он смотрел на нее, смотрел, но внутри так ничего и не отозвалось, не екнуло, и даже член не встал). Пару дней Воропаев мается бездельем, берет на работе отгулы, валяется в кровати, разглядывая потолок. Читать не хочется, от телевизора тошнит, на улице моросит дождь - наверняка именно погода виновник его дурного настроения. Звонки Киры он сбрасывает, как и звонок Зорькина. По утрам ему не хочется вставать, и он даже думает, как хорошо бы было вот так валяться где-нибудь в гостиничном номере в отпуске, хотя бы в той же Турции или Египте, просыпаться пораньше рядом с Катериной, трахать ее, нежную, еще немного сонную, а потом, когда она будет досыпать, бегать куда-нибудь в ближайшее кафе за территорией отеля за бутылкой холодного сока и свежими круассанами, и не потому, что в отеле плохой завтрак, а потому что в первый день отдыха ей понравились именно эти. Он даже плюется от мыслей, которые лезут в голову без его участия, выпивает залпом стакан виски, какой по счету за сегодня? Какой по счету за последние три дня? Утром четвертого дня его тошнит от скуки, от никчемности окружающего мира, и, в первую очередь, от никчемности самого себя. Запасные ключи он забирает в своем кабинете в министерстве, отмахивается от вопросов, когда он вернется к работе, не говорить же им, что такими темпами — никогда, потому что сопьется гораздо раньше; хотя сегодня он трезв, потому что то, что он собирается сделать, нужно делать либо на трезвую голову, либо не делать вообще. Возвращение — наверное, не трусость, когда ты уверен, что тебя кто-то ждет. Его уверенность, видимо, граничит с наглостью. Он даже не может предположить другое. Она ушла? Сказки! Но в этом нет и какой-то бравады, уверенности, что ты — лучший, что просто тот человек зависим от тебя и слаб. Напротив, он искренне убежден в том, что если Катя и правда его до сих пор ждет, то в этом ее сила. Умение прощать. Умение любить его. Любить его — это так много, оказывается. Это так полно. И любить в ответ — совершенно не страшно, больше — нет, он теперь знает. Он по-прежнему считает себя не чьей-то половинкой, а отдельной личностью. Но как же здорово, когда в мире есть кто-то, кто готов с тобой разделить все. Разделить твою жизнь. И свою. Или все это — порождение алкоголя, скуки и тоски. Тоски по будущему, которого у него не может быть. Скуки от пресыщенности, пресыщенности и удовольствиями, и женщинами, и что, что ему давно нужна только одна. Это просто привычка. А любви не существует, и никогда не существовало. Эндорфины — лишь сложная реакция синтеза в человеческом организме. Пятно на руке — какой-то генетический сбой. Отсутствие его — целая катастрофа. И крушение жизней. Ему ли привыкать? Квартира встречает его тишиной и пустыми комнатами. Конечно, на часах только начало шестого, и Катя, разумеется, еще на работе — ведь больше в компании некому работать, некому решать проблемы, некому наконец-то вправить Андрею мозги. Он проходит по комнатам, проверяя, что ее вещи остались на своих местах: в шкафу висит ее одежда, в ванной комнате на полочке стоит ее шампунь и дурацкий гель для душа, пахнущий шоколадом. На кухонном столе оставлена чашка, а в холодильнике стоит кастрюля с супом. Она — здесь. Она осталась в его квартире, она не ушла отсюда за прошедшие дни, и он может только надеяться, что он еще не опоздал, и Катерина вернется сюда же, а не в какую-нибудь съемную комнату в Южном Бутово. Воропаев встречает ее прислонившись к дверному косяку. Ключ в двери проворачивается с какой-то обреченностью, отмеряя последние секунды неопределенности. Иногда незнание — куда милосерднее, потому что еще можно мечтать о чуде, надеяться на прощение. Ему бы шанс — просто объясниться, возможность — рассказать ей, не как ему было плохо без нее, а как, оказывается, замечательно, когда он с ней рядом. Услышит ли? Захочет ли слышать? — Привет, — говорит Воропаев, когда понимает, что Катя уже зашла в квартиру и просто молча смотрит на него. И тогда он закатывает рукава рубашки. — Знаешь, — Александр демонстрирует ей правое запястье, — если бы я мог выбирать, я бы хотел, чтобы у меня был знак парный твоему. — Как замечательно, — усмехается Катя, — что ты ничего не можешь выбрать. Он качает головой, а потом делает шаг к ней. — Не правда, — заявляет он. — Я как раз могу выбирать. И ты — тоже. *** Брюзжание Валерия Сергеевича Александр старается игнорировать. Он бы вообще его и на порог не пустил, но Катя куда мягче, добрее и великодушнее, чем Александр. И пока Катерина вместе с Еленой Александровной укладывают маленького Александра Александровича, Воропаев вынужден выслушивать недовольные речи тестя. Валерия Сергеевича не устраивает все: квартира, где они живут, работа Александра, работа Катерины, их брак (особенно их брак!), имя внука и отсутствие предопределенности в жизни ребенка. — И как он сможет так жить, — снова вздыхает Валерий Сергеевич, и Воропаеву очень хочется ответить тестю емко и грубо. Но сдерживается. — Прекрасно он будет жить, — Воропаев убежден в этом со всей искренностью, на которую только способен. И готов на все, чтобы его слова стали реальностью. — Без пятна, — ворчит Пушкарев. — Кому он будет нужен? — Кому-нибудь, — парирует Александр, прекрасно помня, как еще несколько дней назад дрожащими пальцами разворачивал к себе запястье сына. — Кому-нибудь, кто увидит в нем кого-то особенного. Без фатальности. Без неотвратимости. Тысячи путей вместо одного — разве это не счастье?