«Тишина, в которой он выбрал нас»

***

Мир медленно возвращался ко мне сквозь туман. Всё вокруг было размытым — запах антисептика, прохладная постель под пальцами, белый свет, что резал глаза. Мне казалось, что я ещё сплю, но тело болело слишком реально, чтобы это был сон. В груди давило. Сознание возвращалось, а вместе с ним — страх. Резкое воспоминание — лицо Минхо, вспотевшее, измученное...кровь на его штанине...его голос, хриплый и твёрдый: «Ей нужно к врачу»… А потом...тьма. Я дёрнулась, пытаясь подняться, но тело не слушалось. Ноги тяжёлые, спина ноет, всё нутро жжёт. Но страшнее всего — тишина. Никто ничего не говорит. Ни единого аппарата рядом, который бы свидетельствовал, что я...не одна. — Ребёнок... — хрипло прошептала я, и в горле закололо от сухости. Паника расползалась телом липкой волной. Я снова попробовала подняться, но сразу упала назад на подушку. Глаза наполнялись влагой, и слёзы сами покатились висками. Я такая слабая. Такая...жалкая. В этот момент дверь палаты открылась. — О, Господи... — голос госпожи Ли содрогнулся, а потом сорвался на полуплач. — Ты наконец-то проснулась. Я едва повернула голову. Её лицо было заплаканным, уставшим...но жила надежда в глазах. Она быстро подошла к моей кровати, села рядом, взяла мою руку — тёплые пальцы сжали мои. — Что… Что с ребёнком? — едва выдавила я. Её глаза снова затуманились, и она качнула головой, глотнула клубок в горле. — Всё будет хорошо, Лора. С вами двумя. Врачи говорят — это было чудо. Ещё бы немного — и... — она остановилась, всхлипнула и резко, как мать, что не выдержала больше: — Я же тебя просила! Просила беречь это дитя! Как ты могла?! Знать об опасности и просто пойти?! Это же не только твоя жизнь! Я не могла найти слов. Не было оправданий. В груди сжалось от стыда, боли и вины. Я лишь вздохнула и опустила глаза, не смея смотреть на неё. — Простите... — прошептала я. — Я не думала, что всё пойдёт так… — Я знаю, — её голос стал мягче. — Ты просто...ты не должна была быть в этом всём одна. Меня снова накрыло. Теперь слёзы текли вольно. Изо рта сорвалось всхлипывание, которое я не могла сдерживать: — А Минхо?.. Он… — Живой, — поспешила уверить женщина, склонившись ближе. — Ему сделали операцию. Пуля прошла навылет, зацепила мышцу, но доктора говорят — ходить будет. Правда, некоторое время на костылях. Я прикрыла глаза, в голове промелькнул тот момент, когда он держал меня, когда говорил: «Я — не тот, о ком ты должна сейчас волноваться». Но я волнуюсь. Как никогда не волновалась. — Он...он зол? — прошептала я, смахивая слёзы. — Я виновата, госпожа Ли...это всё… — Он... — её пальцы сжали мои немного сильнее. — Он переживает. Но знаешь же Минхо — он не из тех, кто легко показывает эмоции. Он... — её речь была прервана неожиданным гостем. На пороге палаты — господин Ли. Его появление было таким тихим, как и всегда — без лишнего шума, без предупреждения. Его фигура казалась мне ещё выше, чем обычно, тёмной тенью на белом фоне палаты. Взгляд — холодный, оценивающий, пронзительный. Госпожа Ли резко обернулась и немного побледнела. Я увидела это. Её щёки потеряли краску, а пальцы, которыми она меня только что держала, — дрожали. — Дорогой… — её голос мелко содрогнулся. — Почему ты здесь? Он слегка усмехнулся, но улыбка не имела ничего общего с теплом: — А что, я не могу проведать свою невестку? — спросил спокойно, почти вежливо. — Я же тоже член семьи. Мне не нравился его тон. Госпожа Ли тоже это почувствовала. Она сжала губы, пытаясь держать лицо, но я видела — она насторожена. — Оставь нас на минуту, — обратился он к жене, не отводя от меня взгляда. — Мне нужно с ней поговорить наедине. — Но она же только... — начала женщина. — Всего минута, — перебил он ровно, с тем самым лёгким давлением, которое сложно было назвать давлением — он просто был таким. А госпоже Ли не оставалось ничего, кроме того, как выйти. Но перед этим она бросила на меня взгляд — он был молебным, как мягкое «будь осторожна», и исчезла за дверью. Палата снова наполнилась тишиной, только теперь она была ледяной. Господин Ли медленно подошёл к окну, скрестил руки за спиной и долго молчал, наблюдая за городом, прячущимся за окном больницы. Словно набирался терпения или просто презирал моё присутствие настолько, что не спешил начинать. — Я пришёл не для того, чтобы поинтересоваться твоим здоровьем, — сказал наконец, не оборачиваясь. — Надеюсь, ты это и так понимаешь. Я сжала одеяло сильнее, чувствуя, как в животе снова остывает. Казалось, мои рёбра стали тонкими стеклянными арками — какое-нибудь его следующее движение могло разбить меня вдребезги. — Ты довольна? — отозвался он снова, уже смотря мне прямо в глаза, взглядом, которым можно было стереть с лица земли кого угодно. — Рада, что смогла перетащить моего сына на свою сторону? — О чём вы говорите? — мой голос едва не сорвался, но я удержала его. — Я с детства лепил из него то, что сможет держать империю. Тренировал, выбирал, испытывал. И всё не для того, чтобы в одно мгновение, когда твоя смерть была бы самым верным выходом, он вместо этого решил тебя спасти. Я содрогнулась. Его слова резали, словно лёд, словно лезвие, прикрытое жемчугом. Он приблизился к кровати, медленно, почти спокойно, и сел рядом, разрушая последнюю границу моего пространства. Я ощутила, как внутри всё сжалось, будто что-то готовилось защищаться, хоть и не знало, как. — Я не собираюсь задерживаться, поэтому слушай внимательно, — голос мужчины звучал сухо, без эмоций, ровно. — Если Минхо выберет тебя, а не бизнес, то в следующий раз выстрелом в колено он не обойдётся. И мне плевать, что он мой сын. Я растерянно смотрела на него. Холод прошёлся по моей спине, пробирая до мозга костей. В голове сверкал лишь один вопрос: «Это вы…?» — Вы… — я сглотнула. — Хотите сказать, что это всё — вы…? — Я хочу сказать, — спокойно прервал он, — что если ты не отдашь мне компанию, пострадаешь не ты. Пострадает он. И мне, снова-таки, плевать, что он мой сын. Подумай об этом. Ты же не хочешь, чтобы кто-то умер из-за тебя. Даже если ты ненавидишь этого человека. Он поднялся, поправил пиджак, уже направляясь к двери: — Но помни: я ждать долго не буду. У тебя три дня. Я содрогнулась. Руки задрожали, голос прорвался сквозь эмоции, словно рык: — Я всегда ненавидела Минхо. Он был для меня чудовищем. Монстром. Но теперь... — я задыхалась, но не останавливалась, — теперь мне его жаль. Потому что я поняла — он не родился чудовищем. Вы его таким сделали. Вы лепили из него жестокость, власть, холод. Вы сами его разрушили. Но где-то вы оступились. Потому что, несмотря на всё, что вы в него вложили, — он не стал вами. Минхо — не чудовище. Это вы. Только вы. Я знала, что вот-вот расплачусь, просто взорвусь, но господин Ли не обернулся. Просто вышел. Тихо, словно привидение, которого никто не звал. И снова тишина. Громкая, режущая тишина. Меня затрясло. Я не могла дышать. Грудная клетка сжималась изнутри, будто кто-то держал мои рёбра кулаком. Я должна была найти Минхо. Он был в опасности. Из-за меня. Я сорвалась с кровати, несмотря на боль, на слабость. Мои ноги тряслись, но я дошла к двери и с рывком открыла её. Двое телохранителей стояли чётко, ровно, словно стены. — Мне нужно увидеться с Минхо! — скомандовала я. — Госпожа Ли, вам нельзя покидать палату, — один из мужчин преградил мне дорогу. — Почему это?! Я его жена! Дайте мне телефон, что-то, хоть что-нибудь! — Господин Ли Минхо приказал не выпускать вас. Это — для вашей же безопасности. Я почти ударила в дверь кулаком: — Безопасность?! Я вас прошу, он в опасности! Вы не понимаете, это его отец! Он… — Госпожа Ли, вернитесь в кровать, — спокойно, без какого-либо изменения в лице сказал телохранитель. — Это временно. Как только появится возможность — господин Ли навестит вас. Я стояла в дверях, не зная, что делать. Гнев, страх, отчаяние — всё смешалось. И только одно было понятно точно: «Минхо в опасности». И теперь...только я могу его спасти. Даже если ценой всего, чего достигла.

***

Я не находила себе места. Часы тикали медленно, как насмешка, а каждый скрип дверей заставлял моё сердце выскакивать из груди. Я каждый раз подхватывалась с кровати, но входили только врачи и медсёстры. Не он. — Нет причин для тревоги, — говорили они. — Вам нужно думать о ребёнке. О ребёнке… Как я могла думать о ребёнке, когда не была уверена, как он на самом деле? И вот, когда стемнело, когда даже надежда тихо сложила крылья, я услышала шаги и какие-то постукивания следом за ними по коридору. Я замерла. И когда дверь открылась — он стоял там, упираясь на костыль. Побитый, с поцарапанным лицом, худее, чем был. Но живой. — Минхо… — только прошептала я. Слёзы подступили к глазам, горло сжалось. Мне хотелось упасть ему в объятия, сказать, как я боялась. Как было больно видеть, что он страдает из-за меня. Но он не двигался. — Перестань прикидываться, что тебе жаль, — сказал холодно. Его голос рвал мне сердце больше, чем все пули мира. Я вдохнула. Больно. — Ты о чём? Минхо, ты хоть знаешь, что твой отец… — Если не хочешь умереть, собирайся. Уезжай из страны. Только так ты спасёшься от моей семьи. Но если и дальше будешь держаться за компанию — тебя скоро не станет, — он говорил, как незнакомец, но я чувствовала каждой клеточкой, что это — не он. — Я не могу понять...ты защищаешь меня или себя? Он отвернулся. Сжал кулак. Молчал, а потом кивнул: — Себя. Я всегда думал только о себе. Из-за тебя меня ранили, я устал. Компания — уже моя. Чем раньше ты это поймёшь, тем лучше. — Что за детский спектакль? — мой голос дрожал. — Хочешь, чтобы я поверила в это?! Я знаю, для чего ты это делаешь. И это не ради тебя. Ты пытаешься защитить меня. От своего отца. От того, кем ты стал… — Лора… — Если это правда, тогда почему не забрал компанию сразу? Почему не убил меня, когда я подписала разрешение на управление? Чего ты ждал?! Если тебе всё равно, зачем зашёл так далеко?!.. Хватит играть героя. Я всё видела в твоих глазах. Я не слепая. Он молчал. Смотрел на меня так, будто боролся сам с собой. А потом с горечью сказал: — Ты ничего не видишь дальше своего носа. Если бы видела — никогда бы не стала частью моей семьи. Я посмотрела на него, не отводя взгляда. И прошептала, не пряча больше ничего: — Возможно, из-за своей глупости...я и позволила себе влюбиться в тебя. Тишина. Липкая, напряжённая. Его зрачки расширились. На мгновение я увидела, как он содрогнулся. Если бы я моргнула, то не заметила бы. Но я смотрела внимательно. Минхо хотел сделать ко мне шаг, его губы дёрнулись — будто могли что-то сказать, но вместо этого его лицо снова стало каменным: — Не надо, Лора, — его голос был тихим. Почти ласковым. — Эти слова не спасут тебя. И не изменят меня. Я открыла рот, хотела что-то сказать, но он уже развернулся к двери. Не смотря на меня, кивнул: — Завтра утром за тобой заедут. Будь готова. И пошёл, передвигаясь с помощью костыля. А я осталась в палате, с грудью, что сжималась, словно от потопа. Слёзы уже не катились — только жгли. Потому что любовь — это когда больно. Когда даже после всего ты не можешь его ненавидеть.

***

Я не сомкнула глаз почти всю ночь. Даже когда тело отяжелело от усталости, сознание не отпускало. В голове безустанно крутились образы — тёмный салон автомобиля, лицо Минхо, которое замерло в холодной маске, но с глазами, в которых горело что-то настоящее, болезненное. Его слова. Взгляд, которым он провожал меня перед тем, как всё исчезло. И голос его отца… Я понимала, что он не хочет, чтобы я возвращалась. Он знает, на что способен его отец. И выбрал всё тащить на себе. Он отталкивает меня, потому что думает, что так будет безопаснее. Но я больше не хочу быть просто тенью в этой войне. Я не могу оставить его. Я...не хочу потерять того, кто стал неотъемлемой частью моей жизни. Всё, за что я боролась — компания, фамилия, обещания, тень моего отца — это не стоит того, чтобы рисковать его жизнью и жизнью ребёнка. Нашего ребёнка. Утро наступило слишком быстро. Прежде чем я успела это осознать, в палату тихо вошла...госпожа Ли. Её взгляд — немного уставший, но уверенный. — Вещи уже собраны, Лора. Документы тоже. Пора выезжать в аэропорт. Я смотрю на неё дольше, чем нужно. Молча. Потом: — Госпожа Ли… Вы летите со мной? Она слегка улыбается. Едва-едва. — Я же обещала, что не брошу тебя одну. — А Минхо знает?.. Её взгляд опускается. Плечи напрягаются. Молчание. Оно весит больше, чем какой-либо ответ. И я всё понимаю без слов. Это он отправил её. Это его способ заботы. Его молчаливое «будь в безопасности». Значит, он не отвернулся. Не оттолкнул меня по-настоящему. Просто...защищает. Как умеет. И я знала. Знала, что это так. Госпожа Ли подходит ближе: — Вот твои вещи. Переодевайся и выходи. Нас уже ждёт машина. Я не двигаюсь. — Госпожа Ли... Вы же знаете, что ваш муж...что Минхо в опасности?.. Вы правда хотите просто...уехать? Её лицо меняется. Она сжимает губы, а голос становится хрипловатым: — Возьми это, — протягивает мне конверт. Тонкий, кремовый, аккуратно запечатанный. — Минхо сказал отдать тебе это, если ты начнёшь сомневаться. Если не будешь знать, правильно ли будет просто сесть в самолёт. Она выходит, оставив меня наедине. Я трепещущими пальцами раскрываю конверт. Внутри — не письмо. Не слова. А снимок УЗИ. Тот самый. Мой взгляд застыл. Знакомое серо-белое пятно. Маленькое тело. Сердце, которое бьётся. Я помню, как тогда — в машине — выбросила этот снимок в порыве боли. Как подумала, что ему плевать. Что он не хочет этого ребёнка. «Выбросишь сам», — сказала я тогда с холодом в голосе. Но он не выбросил. Он сберёг. Пронёс сквозь всё. И передал мне. Ответ без слов. Его способ сказать: «Мне не плевать. Это наш ребёнок. Я сделаю всё, чтобы он был в безопасности». Слеза упала на край снимка. Потом ещё одна. Я даже не пыталась остановить их. В сердце что-то содрогнулось. Стало светлее. Болезненнее — но и яснее. Это его крик через тишину. Его выбор. И теперь — мой. Я должна полететь. Ради него. Ради нас. Ради жизни, которая бьётся там — под моим сердцем.