Befehl Nr. 6. Tarnen und Täuschen

      Новый день каждый из курсантов встретил как в чужом теле. Казалось, ночью что-то в них окончательно переломилось или расплавилось. Лицо в зеркале было прежним, но внутри впервые появилось отчётливое понимание: пути назад больше нет. Ни к семье, ни к себе прежнему, ни к довоенным иллюзиям. Впереди только фронт, тьма и смерть, которая смотрит из прицела не хуже любого инструктора. И если её можно было обмануть, то учиться этому надо было уже сейчас.       На улице стояла сырая, серая слякоть. Зима отступала неохотно, медленно, с паузами, оставляя после себя клочья растаявшего снега, лужи с ледяной коркой и вязкую жижу, способную утопить сапог по щиколотку.       На плацу курсанты выстроились в идеальные линии, словно кто-то вычертил их линейкой. Ремни затянуты, шинели застёгнуты до подбородка. Ни единой команды, ни единого вопроса. Когда появился Ягер, сопровождаемый парой унтер-офицеров, они уже стояли, как статуи. Унтеры начали быстро раздавать маскировочные накидки, штатные плащи из отбеленного полотна, с капюшонами, запахом мыла и склада. К удивлению, никто не стал спрашивать, что это и зачем, никто не стал требовать команды. Все оделись быстро, молча, даже не отдав приветствия. Ягер приподнял брови, хмыкнул, почти весело.       — Похоже, вчерашняя слезливая тирада подействовала, — пробормотал он вполголоса самому себе.       Потом, громче, почти не оборачиваясь:       — Прогуляемся?       В будничной интонации угадывались нотки холодного сарказма. Все поняли, что он имел в виду лес и, скорее всего, не для чаепития. Кадеты двинулись вперёд без лишних слов будто поезд на рельсах.       — Это что, свидание со штандартенфюрером? — прошептала Хельга, чуть повернув голову, но убедившись, что Ягер вдалеке.       — Смотри, как бы он тебя не пристрелил на этом свидании, — буркнул Дитер с усмешкой и протиснулся вперёд, шагнув прямо в жижу, оставив за собой воронкообразный след.       На южной стороне полигона лес ещё сохранял остатки зимы. Местами снег лежал плотными серыми сугробами, хрустящими под сапогами. В других местах наоборот: земля обратилась в топь, по которой было бы сложно пройти даже в резиновых сапогах, не говоря уж о форменных ботинках.       Курсанты осторожно пробирались между обнажёнными корнями, держась цепью.       — Есть догадки, чем вы займётесь сегодня? — раздался позади командный голос Ягера уже без шуток.       — Маскировка, — тихо, констатирующе проговорил Фридрих, не поворачиваясь.       — Верно, Миллер, — отозвался Ягер. Он обвёл их взглядом: лица были сосредоточенными, но ни в одном не читалась бравада. Валяться в грязи, зарываясь лицом в болотную жижу, хотелось немногим. Но никто и не вздыхал, не закатывал глаз, не отводил взгляд.       — Вот чёрт... — пробормотал Клаус, внезапно остановившись и театрально похлопав себя по карманам. — Я оставил трубку в комнате. Придётся вернуться. Как же так...       Он вытянул губы в притворной досаде. Голос стал игривым, но в нём скрывалась иная интонация, та, что слышна только тем, кто уже понял замысел.       — У вас есть ровно пять минут. Спрячьтесь. Растворитесь. Исчезните. Потому что как только я вернусь... — он прищурился, — …вы сами понимаете.       Он развернулся, даже не проверяя, как отреагируют и ушёл в том же темпе, в каком и появился, оставив за собой только следы сапог.       Пять минут.       Пять минут до охоты.       В голове каждого щёлкнул секундомер. Никто не спросил, куда прятаться, никто не оглянулся. Словно внезапно получив команду на выживание, кадеты рванули в разные стороны, кто бегом, кто на полусогнутых, кто прижавшись к земле уже через десять шагов.       Фридрих Миллер исчез первым. Логика, хладнокровие, привычка всё просчитывать заранее. Он выбрал кустарник у подножия дерева, где снег подтаял, а почва покрылась тёмным перегноем и корой. Он стянул накидку и быстро прижал еë к земле, измазав. Затем себе на лицо, на капюшон, на волосы. Камуфляж не для красоты. Он лежал, как учебник предписывал: плотно к земле, без резких контуров, дыхание через нос, медленно.       Берта на секунду замерла, затем резко сняла белую накидку и, словно по наитию, вдавила руки в грязь. Провела ладонями по щекам, по волосам, размазала по капюшону. Волосы спутались, налипли к лицу, кожа окрасилась в бурый, неровный цвет. Она вжалась в корни дерева, натянув капюшон почти до бровей, и прикрылась листвой и ветками. Она не умела прятаться, но чувствовала, как это сделать интуитивно. И, как всегда, сделала по-своему.       Райнер не стал снимать накидку. Он нашёл сугроб под поваленной сосной, обломал пару ветвей и лёг в снег, прижавшись всем телом. Он подмял под себя края накидки, расправил капюшон, а сверху осторожно набросал сухие иголки, вплетая их в ткань. Белое на белом, но с текстурой. Он знал, что главное не цвет, а форма, и форму он тщательно размывал.       Дитер с усмешкой оглядел пространство, нашёл мёртвое дерево, наклонённое под углом, и встал вполоборота, притворившись частью ствола. Он натянул маскировочную накидку, извалял её в глине с одной стороны и повернулся именно этой стороной к просеке.       — Пусть поищет, — прошептал он себе под нос.       Герда Браун не стала даже думать, побежала в самую грязь, к участку, где растаявший снег превратил землю в месиво. Там, между кочками, она встала на колени, натянула накидку до самого подбородка и опустила лицо прямо в холодную, вязкую жижу. Это было неприятно до рвоты, но зато эффективно.       «Хоть раз от меня будет польза», — подумала она зло, — «кроме меткости».       Хельга попыталась было залезть на низкую сосну, но тут же сорвалась, больно ударившись локтем.       — Черт побери.       Тогда она втиснулась под сломанный ствол, натянула капюшон до глаз и стала дышать через нос, чтобы не видно было пара. Она не охотник, не воин, но умела быть незаметной в толпе. Сейчас толпа — это лес.       Брандт остался стоять на месте, казалось, не зная, что делать. Он медлил, вцепившись в капюшон, потом резко бросился к болотистой ложбине, в которую не рискнули лезть другие. Он улёгся прямо в неё, не заботясь о том, что промочит брюки и рукава. Даже когда холод впился в живот и лопатки, он лежал неподвижно, как будто слился с этой мерзостью. Если это то, чего ждали, он сделает до конца.       Где-то капала талая вода с ветки, где-то с шумом упал комок снега. Кто-то замер с замиранием сердца, кто-то сдерживал чих, кто-то — внутренний ужас. А кто-то почти с азартом ждал, кого раскроют первым.       Шаги Ягера были редкими, чёткими, и казались слишком громкими для этого мёртвого леса, будто не сапоги ступали по талой земле, а разрывались миномётные мины. Лес застыл, словно в нём не было пятидесяти курсантов, зарывшихся в снег, утопающих в жидкой грязи и сдерживающих дыхание до боли в рёбрах. Казалось, сама природа задержала вдох. Только капли талого снега тихо падали с веток как отсчёт.       Клаус не торопясь вышел на поляну, как охотник, знающий, что добыча уже в капкане. Он оглядел пространство. Ни одного силуэта, ни одной торчащей каски, ни намёка на движение. Хорошо. Уже неплохо. Он усмехнулся и, не спеша, расстегнул кобуру. Из неё легко вышел "Парабеллум" P.08 — трофейный, ухоженный, с мягким ходом затвора. Он почти беззвучно взвёл курок и снова обвёл поляну взглядом.       Глаз выхватывал мелочи: отклонённый лист, чуть нарушенная текстура снега, слишком ровная коряга. И вдруг между ветками на уровне земли, что-то неестественное. Рыжая прядь волос, торчащая из-под капюшона, в спешке плохо заправленная.       «Как я и думал», — Ягер слегка склонил голову и позволил себе наставническую усмешку.       Раздался выстрел. Пуля ударила точно в ствол сосны, на полметра выше головы Берты. Треск эхом разнёсся по лесу, и всё пришло в движение. Берта взвизгнула и вскочила, выронив пригоршню мокрой хвои. Сразу за ней всплеск движения. Кто-то дёрнулся в кустах, кто-то привстал рефлекторно, кто-то выругался сквозь зубы. За мгновение Ягер успел заметить три, четыре, пять силуэтов — хаотичные, дрожащие. Он поднял люгер и быстро, с точностью инструктора, дал серию одиночных щелчков, по одному выстрелу в каждую обнаруженную точку.       — Päng. Päng. Päng, — проговорил он с ленивым удовлетворением.       Несколько курсантов, в панике встав, застыли столбами. Другие выглянули из укрытий, кто с возмущением, кто с испугом.       — Что?.. – выдохнул Дитер, отряхивая лицо от грязи. – Он стреляет?! По нам?!       — Оружие же боевое, вы знали, да?.. – прошептала Хельга, вылезая из-под дерева с лицом, вымазанным так, будто она пыталась стать частью болотного духа. Ягер поднял руки, держа пистолет чуть в сторону, с тем самым выражением, в котором сарказм плотно перемешивался с равнодушием.       — Что такое? — голос был лёгким, даже веселым. — Указывать пальцем в людей, говорят, неэтично. Я делаю это культурно.       Те, кого только что «убили», медленно поднялись. Ноги у многих дрожали не от холода, а от всплеска адреналина. На лицах смесь растерянности и раздражения. Но никто не позволил себе слова. Они шаг за шагом подходили к Ягеру, который тем временем продолжал методично обшаривать взглядом лес, ловя любое движение. Однако всё стихло. Вторая волна уже затаилась крепко, неожиданность прошла, и инстинкты включились.       Клаус повернулся к тем, кого отметил: девять человек.       — Вас восьмерых, — он медленно обвёл взглядом группу, — выдала не маскировка и не одежда. Вас выдали эмоции. Инстинкт.       Он на секунду прищурился, как будто сверялся с прицелом.       — Вы дёрнулись. Кто-то вскрикнул, кто-то попытался бежать. Всё из-за одного резкого звука. Можете сколько угодно думать, что это было неожиданно… но враг тоже не предупредит. Ни выстрелом в воздух, ни хлопком.       В некоторых глазах мелькнула детская, едва скрытая обида, как будто командир испортил честную игру в прятки. Но никто не рискнул ничего сказать.       — Гофман, — Клаус повернулся к Берте, — как я тебя заметил?       Берта подняла голову, лицо всё ещё испачкано грязью, в волосах хвоя.       — Я… не знаю, штандартенфюрер. Мне казалось, что я всё предусмотрела.       Клаус кивнул и чуть склонился вперёд, вглядываясь в неё внимательно.       — Рыжие волосы, — произнёс он негромко. — Твой цвет выделяется, даже под грязью, даже в тени. В условиях зимнего ландшафта это первое, что выдает тебя с головой.       Берта чуть вздрогнула. Она инстинктивно сжалась, как будто за этой репликой может последовать всё, чего она боялась услышать с первой минуты прибытия сюда. Но Ягер не дал ей ни шанса ни на страх, ни на объяснение. Он просто повернул ход мысли в другую сторону.       — Заделай их. Заплети, обрежь, хоть сбрей, мне всё равно. Главное, чтобы их не было видно. Это не мой каприз, это твоя жизнь.       — Так точно, штандартенфюрер Ягер, — спокойно ответила она, глядя ему в глаза. В её голосе звучало только понимание.       Он кивнул и без лишних слов вернулся к поискам. Через несколько минут пистолет вновь метко щёлкнул прямо у ног Франца Ноймана, спрятавшегося в яме под корнями.       — Мёртв. Не ворон считай, Франц. Ты слишком высоко поднял голову.       Следующий щелчок возле кустов, где, кашляя, почти вывалился Генрих Шмидт.       — Погиб на третьей минуте из-за бронхита. Серьёзно?       — Простите, штандартенфюрер...       И ещё один выстрел, но на этот раз вверх.       — Кёнинг! Слезай, вольная птица! — Ягер поднял голову. На толстой ветке без листвы, как воробей, сидел Вальтер. — Прятаться на голом дереве... это даже не глупость, это провокация для снайпера. В следующий раз повесь флаг, чтобы уж наверняка.       Через пару минут его внимание привлекло не движение, а его отсутствие. Четыре раза он прошёл мимо одного и того же дерева. И только на пятый взгляд заметил микроскопическое изменение в линии грязи. Щёлк. Выстрел рядом с ухом Фридриха, тот не шелохнулся.       — Неплохо, Миллер. Очень даже, — он подошёл ближе, заглядывая под капюшон. — Но ответь мне, зачем ты потратил столько времени на маскировку грязью?       Фридрих, не вставая, моргнул, собирая мысли. Пытался проанализировать, понять, уловить логику.       — Ты измазал лицо, волосы, накидку. Всё грамотно. Но… ты блондин, Миллер. Белый, как снег. Тебе достаточно было залезть в сугроб, накрыться капюшоном и замести следы. А ты… потратил полминуты на то, чтобы стать грязнее.       Ягер сделал паузу.       — Враг тебе этой полминуты не даст.       И в глазах Фридриха это наконец щёлкнуло. Ошибка. Глупая, человеческая. Он ненавидел ошибки, в себе особенно.       — Я учту, штандартенфюрер, — выдавил он сквозь зубы.       Клаус выпрямился и пересчитал «погибших». Одного не хватало. Он знал, кого.       — Эрнст Брандт, — пробормотал он. — Где же наш молчаливый механик?       Потребовалось ещё десять минут, чтобы пройти весь южный склон. В болоте, между обледенелыми кочками, лежал силуэт, практически слился с ландшафтом. Выдала дрожь. Выстрел. Пуля ударила в жидкую землю рядом с плечом.       — Браво, Брандт. Вставай.       Эрнст медленно поднялся, скрипя формой. Весь промокший, кожа на щеках синяя, руки дрожали, зубы стучали.       — Замёрз? — сухо спросил Клаус.       — Никак нет, штандартенфюрер, — едва не заикаясь, выдохнул Брандт.       Клаус закатил глаза, словно это был самый глупый ответ в истории.       — Научитесь либо не врать командиру, либо делайте это убедительно. Это касается всех.       Он нахмурился, увидев, как у парня дрожат колени.       — Иди в казарму, отмойся. В тёплой воде в котельной, скажи ефрейтору, пусть нальёт из бачка. Потом в постель.       — Штандартенфюрер, я в порядке. Я могу продолжать...       — Геройствовать будешь на фронте, — резко перебил Ягер. — Хоть весь день в болоте валяйся. А здесь мне больные не нужны. Ляжешь с воспалением лёгких — месяц лечения, а потом сразу на передовую. Без подготовки, без танка.       Голос стал холодным, стальным:       — Бегом марш в казарму. Это приказ.       Эрнст кивнул, не споря больше, и побрёл к зданию, сапоги чавкали на каждом шагу.       Клаус вернулся на поляну к остальным. Перед ним выстроилась живая экспозиция военного хаоса: кто-то по пояс в грязи, на чьей-то голове таял остаток сугроба, у одного из кадетов на локте болтался клочок порванной накидки, зацепившейся о сучья. Форма была испачкана, лица угрюмы, но никто не жаловался, и это уже было чем-то.       — В целом… — Ягер осмотрел строй и, медленно выдохнув, достал трубку. — Лучше, чем ваша стрельба вчера.       Сухая насмешка прошлась по рядам, но никто не посмел улыбнуться. Он начал деловито, аккуратно набивать трубку табаком как будто был у себя в кабинете, а не по колено в жиже. Казалось, он собирался продолжить, но вдруг запнулся на середине фразы и замолчал. Руки работали автоматически: щёлкнул крышкой кисета, втопил табак, потянулся за спичкой. А взгляд будто спрашивал: «Ну? Кто догадается?»       Утреннее «забыл трубку в комнате», за которым последовало пять минут на маскировку, не было просто шуткой или прихотью. Ягер редко, почти никогда, не бросал слова на ветер. И сейчас, держа трубку в руках, он бросал им вызов. Без слов. Без прямого приказа.       Первым напрягся Фридрих. Его подбородок дёрнулся, как будто он впервые услышал тревожную музыку в беззвучной сцене. Он вскинул глаза на Ягера, потом на трубку. И в следующий момент вся логическая цепочка выстроилась мгновенно: трубка равно сигнал равно приказ спрятаться.       — Бежим! — резко скомандовал он, поворачиваясь к остальным и уже ныряя в сторону деревьев.       Курт Райнер понял без слов: метнулся к Герде, схватил её за запястье и почти волоком потащил прочь с поляны. Она пискнула от неожиданности, но сразу поняла, не глупость, не паника, а репетиция. Берта рванула в сторону ближайших кустов, стараясь на ходу натянуть капюшон и пригладить волосы. Пульс бился в ушах, но на губах мелькала улыбка, она поняла этот «приказ» раньше, чем сама себе призналась. Остальные замерли. Кто-то растерянно огляделся. Кто-то перевёл взгляд с Миллера на Ягера, словно спрашивая: «Разве была команда?» Но и они через секунду, подавшись стадному инстинкту, бросились врассыпную — кто влево, кто вправо, лишь бы не отстать.       Ягер сделал глубокую затяжку, наблюдая за бегущими. Он тонко, еле заметно усмехнулся.       «Хоть кто-то догадался», — подумал он. — «Значит, есть надежда. Может быть, из них выйдут не просто исполнители, а солдаты. Те, кто научится думать до того, как упадёт приказ».       Трубка мягко затлела в зубах, и на мгновение Клаус Ягер — преподаватель, командир, ветеран нескольких кампаний — почувствовал, что он делает нечто большее, чем просто строит экипажи.

***

      Табак в трубке догорал, оставляя едва заметную струйку сизого дыма, таящуюся в воздухе. Ягер чуть повёл плечами, он чувствовал, как всё замирает, лес снова стал ловушкой. Паника, подкравшаяся к курсантам как враг. Те, кто не понял суть «приказа» сразу, метались без смысла. Один пытался зарыться между корней, оставляя на снегу чёткие следы. Другой забрался в сугроб и чихнул от холода. Курт, учтя утренние замечания, примостился в тени большого дерева, слившись с корой. Герда легла на спину, прикрыв лицо капюшоном, вжимаясь в мерзлую землю. Кёниг снова выбрал высоту, но на этот раз спрятался в густой ели, лёжа на нижних ветках и засыпав себя лапником.       А Берта... Берта интуитивно рванула в самую чащу, туда, где тень плотнее, а кусты гуще. Но не успела пригнуться, как ноги подкосились. Что-то твёрдое, живое, и она полетела вперёд, вскрикнув.       — Твою ж...! — прошипел кто-то снизу.       — Прости... — отозвалась она в ужасе, перекатываясь в сторону, чтобы не раздавить.       Это был Фридрих Миллер. Он уже лежал в неглубокой яме, засыпанной мокрой листвой и ветками, полностью сливавшийся с землёй, пока Берта не рухнула сверху.       «Вот чёрт. Только рыжих волос мне здесь и не хватало», — мысленно рявкнул Фридрих, оглянувшись. Но времени исправить что-либо не было, вдалеке уже хрустнула ветка: Ягер начал охоту.       Он молча, без героизма и пафоса сгрёб Берту к себе, как делается в бою. Одним движением подтянул под себя, накрыл своим телом. Шинель царапала кожу, руки вжимали её голову в его грудь, пахло землёй, потом, порохом, и чем-то резким, но не неприятным. Она затаила дыхание. Дышать под ним было трудно, его вес придавливал, и воздух не проходил через зарытый капюшон, но она не издала ни звука. Только носом уткнулась в его гимнастёрку, чувствуя ритм его сердца.       — Тише, Гофман, — прошептал он, едва шевеля губами. Его подбородок коснулся её макушки.       Она кивнула, но даже это движение было почти незаметным. Оба замерли. Снег в стороне хрустнул. Где-то щёлкнул затвор. Выстрел. Далеко. Краткий окрик — Ягер кого-то подстрелил.       Они лежали, дыша в унисон. Напряжение нарастало, как перед грозой. Фридрих вдруг почувствовал, как её холодные пальцы не сильно вцепились в его рукав. Просто, чтобы быть уверенной, что он здесь. Он не сдвинулся, но что-то в нём успокоилось. Как будто в этом нелепом, смертельно напряжённом положении появилась логика: не трогай её, не выдавай её, просто лежи и всё будет правильно.       Берта молчала, но слышала, как он сдерживает дыхание, как его грудная клетка замирает, когда мимо проходит Ягер. Шаги всё ближе. Треск снега. Тишина. Фридрих сжал руку чуть сильнее и в этом жесте не было злости. Только странное, пугающее ощущение: она теперь часть укрытия, и я не позволю её обнаружить.       Выстрел совсем рядом. Но он не по ним. Они не дрогнули. Не дёрнулись. Просто остались — вместе. Курт Райнер вскрикнул, когда пуля ударила прямо в землю в полуметре от его плеча. Он поднял голову и встретился взглядом с Ягером, стоящим на краю просвета между деревьями.       — Райнер, — сказал тот холодно. — Тень под деревом не должна шевелиться, особенно если ты в ней сидишь. И особенно если ты дышишь, как загнанная лошадь.       Курт покраснел и вылез, прикрыв капюшоном лицо. Ягер не смотрел больше на него, двинулся дальше. Следующий выстрел вспорол сугроб, снег разлетелся фонтаном.       — Майер, — протянул Клаус, даже не повышая голоса. — Серьёзно? Белая накидка в чёрной земле и следы, будто танк тут проехал. Это не маскировка, это заявление о капитуляции.       Дитер, ругнувшись под нос, поднял руки и встал. На его лице была смесь лёгкой досады и уважения, всё же Ягер заметил его с первого взгляда. Ещё один выстрел под корень поваленного дерева.       — Шмидт, — коротко бросил Клаус. — Если уж решаешь лечь в коряги, то не оставляй торчащий сапог, будто выставил на обозрение, это идиотизм.       Шмидт вылез, чертыхаясь и отряхивая мох с рукава. Снег скрипел под ногами. А потом... Хлопок, и пуля врезалась в ствол сосны, аккурат над головой Хельги Вольф. Девушка вздрогнула, прижалась к дереву. Второй выстрел мгновенно в снег у её плеча. Она вскрикнула и резко вскочила.       — Штандартенфюрер! — крик сорвался у неё сам собой.       Ягер, не опуская пистолета, приподнял бровь.       — Ты зачем встала, Вольф?       — Вы… вы же меня нашли…       — Я это сказал?       Хельга замерла, даже ветер на мгновение притих. До неё начало доходить.       — Каждый мой выстрел сопровождался комментарием, — продолжил он. — Каждый. Я сообщал, когда видел цель. В этот раз молчал.       Он подошёл ближе, медленно, как охотник, и уже гораздо тише, почти отстранённо добавил:       — Я стрелял наугад, просто туда, где мог быть противник. И ты поднялась, выдала себя. Без подтверждения, без приказа.       Ягер замолчал, давая ей подумать.       — Запомни, — в его голосе не было злобы, но в нём появилась сталь. — Враг тоже иногда стреляет вслепую. И если ты встанешь при каждом шорохе, тебя не будет уже к следующему выстрелу. Не бегай. Не паникуй. Замри. Выживешь.       Хельга сжала губы, с трудом кивнула и молча вернулась на место.       Фридрих лежал, затаившись, чувствуя, как земля под ним медленно впитывает остатки мартовской слякоти. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь глухими хлопками выстрелов. Он молча считал — десятый, двадцать первый, тридцать пятый... Всё. Остались только они. Он и Гофман.       Он осторожно сдвинул взгляд, Берта всё ещё лежала под ним, почти не дыша, закапюшоненная, притихшая, как лисёнок с торчащим носом. Он ощущал её хрупкость и тёплое дыхание, скользящее сквозь ткань на его груди. Их укрытие сработало даже не потому что оно было идеальным, а потому что Клаус Ягер искал две цели, не зная, что они стали одной.       На другом конце леса Ягер двигался медленно, как зверь, уставший от охоты, но не утративший интереса. Он просматривал каждый сугроб, каждый перелом земли взглядом опытного убийцы. Пистолет висел в руке легко, как продолжение мысли. Поначалу он шёл уверенно, выбивал по одному и быстро. Но теперь... теперь лицо его слегка нахмурилось. Он точно должен был найти её. Рыжая прядь, тепло волос на фоне холодной земли. Она уже однажды его выдала. Но сейчас…Ни намёка. Ни блика. Ни искры. Какого чёрта?..       Он прошёл мимо их укрытия дважды. Потом третий. Скосил взгляд под корни, обошёл поваленное дерево. Прислушался — вокруг пустота. И в этой пустоте, впервые за весь день, на лице Ягера промелькнула неуверенность. Почти ступор. Он наклонился, втягивая воздух сквозь зубы, щёлкнул затвором — раз, другой. Пауза.       — Гофман, — пробормотал он себе под нос. — Не может быть, чтобы я тебя не нашёл.       Он обернулся, окинул взглядом просвет между деревьев, потом взгляд вверх. Даже в белой накидке должен был остаться след. Но ничего. Абсолютно. Он медленно выпрямился и громко произнёс, сдерживая нетерпение:       — Оставшиеся, выходите. Покажите, чему научились.       Тишина. Потом движение в яме под сосной. Сначала Фридрих, медленно, уверенно, отряхиваясь от земли и снега. Его лицо было спокойно, взгляд холоден. Он поднялся, отдал честь.       — Миллер.       — Так точно, штандартенфюрер.       Клаус уже собирался сказать что-то, когда под ногами Фридриха показалось шевеление. Медленно, с тихим, мучительным стоном, из земли попыталась подняться вторая фигура. Форма, грязная по уши, капюшон сбился, и под ним — рыжие волосы.       Берта.       Она тяжело выдохнула, пытаясь разогнуть спину. Мышцы затекли, Фридрих лежал на ней почти час, и тело отказывалось подчиняться. Он инстинктивно наклонился, подхватил её под локоть и почти вытащил из ямы.       — Я… я в порядке, — прохрипела она, стараясь выровнять дыхание, но шагнула неуверенно, и тут же вытянулась во фронтальную стойку. Лицо в грязи, на щеке прилипшая хвоя. — Штандартенфюрер… докладываю: условно жива.       Она слишком резко дёрнула рукой к виску, отдавая честь, и чуть не покачнулась. Ягер впервые за долгое время улыбнулся. Не снисходительно, не сухо, а с лёгким оттенком иронии.       — Любопытно, — проговорил он. — То есть, вы двое… всё это время…       — Случайно вышло, — тут же вмешался Фридрих, вставая в оборону. — Гофман просто… упала. Прямо на меня. Я уже укрылся.       — Угу. И вы, естественно, вынужденно лежали друг на друге почти час ради маскировки.       Он обвёл их взглядом. У Фридриха каменное лицо, но у Берты губы дрогнули. На лице мелькнула та самая, невозможная улыбка, когда ужас уже позади, а комичность ситуации становится очевидной.       — Ладно, — Клаус достал трубку и щёлкнул спичкой. — Нарушений не было, в инструкции я не указывал, в каком количестве прятаться.       Он затянулся, а потом добавил чуть тише:       — А командную работу вы показали отличную.       Он развернулся, но на ходу бросил через плечо:       — Гофман, волосы…       — Уберу. Обещаю.       Фридрих молчал, но краем глаза посмотрел на неё не как на балласт или раздражение, а как на того, с кем можно выжить.       Кадеты стояли на вымокшей поляне, как солдаты на параде в аду. По колено в слякоти, с рваной формой, забрызганной грязью и иголками, они больше смотрели не на Ягера, а на кусты и деревья, выбирая себе будущее укрытие, были уверены, что следующая тренировка начнётся через пять минут.       Клаус медленно прошёлся вдоль строя. Табак в трубке уже почти прогорел, дым вился тонкой полоской в сыром воздухе. Он остановился посреди поляны, неторопливо взглянул на всех и сказал, уже в привычной, спокойной, но не располагающей интонации:       — Что ж... сказать могу одно — с маскировкой у вас пока выходит лучше, чем со стрельбой и бегом, но до идеала всё ещё как до Москвы пешком. Надеюсь, мои замечания вы все запомнили, и на следующей такой вылазке я не найду ни одного.       Он мягко усмехнулся. Каждый понимал, что не найти ни одного невозможно. Но сам факт, что он сказал это не как насмешку, а как цель, уже был шагом.       — Сейчас все шагом марш в казарму. В умывальные, — тут же поправился он. — Я дал приказ подготовить достаточно горячей воды. Отмоетесь, отогрейтесь, приведёте себя в порядок.       Он сделал короткую паузу.       — В четыре часа жду вас в учебном классе. Пусть мозги тоже вспотеют, не только сапоги. Вольно!       Кадеты уже начали разбредаться, когда Ягер добавил с той самой ледяной ироничной полуулыбкой:       — И по этикету, дам пропускают вперед. Даже на фронте.       Кто-то хмыкнул, кто-то притормозил, Хельга громко фыркнула. Курт молча отступил в сторону, показывая путь.

***

      В моечном помещении стоял пар, и вода наконец была горячей. Небольшие, металлические душевые кабины, жёсткий напор, хлорированная вонь и ржавые трубы, но после утреннего холода это было почти блаженством. Грязь с тел стекала чёрными ручьями. Хельга Вольф с силой тёрла свою белую шевелюру, злобно выдирая засохшие комки земли.       — Он стрелял наугад, вы это понимаете?! — прогремела она, не к кому конкретно, а просто в пространство. — А если бы он мне голову прострелил? Да он дурной совсем! До фронта не доживу с такими учениями!       Берта, сидевшая на скамейке, неспешно водила мочалкой по замёрзшему телу, которое будто не верило, что горячая вода это не иллюзия. Она говорила спокойно, но с лёгким озорством в голосе:       — Хельга, не преувеличивай, он бы никого не убил. Наверняка он видел, где ты, просто решил проверить реакцию на выстрел.       — О боже, началось... — закатила глаза Вольф. — Ещё немного, и ты начнёшь писать письма Ягеру в офицерскую казарму. «Дорогой Клаус, расскажите, каково это, скрывать нежное сердце под чёрной шинелью».       Она даже положила ладонь на грудь, изображая трагическую героиню книги.       — Романов перечитала, — буркнула она. — Скоро будешь нам пересказывать его внутренние терзания...       — Ну, может, и будет, — спокойно подала голос Герда, которая сидела рядом и отстирывала свою гимнастёрку. — Но логика в словах Берты есть, ему не нужны раненые. Ни по уставу, ни по совести, если она у него есть. А глаза у него видят всё. Поверь, он выстрелил не просто так, он просчитал.       — Это ты откуда знаешь? — фыркнула Хельга.       — Я снайперов знаю, — усмехнулась Герда. — Мой брат один из них. Они не стреляют просто так.       Берта ушла от разговора, она молча вытащила из походной сумки складной нож с притупленным лезвием, подошла к зеркалу. Стекло в раме было мутным от пара, но достаточно, чтобы видеть себя. Одним точным движением она отрезала прядь, потом ещё одну. Рыжие волосы, тёмные от влаги, начали осыпаться на плитку. С каждым срезом её лицо становилось взрослее, тверже. Когда она закончила, в зеркале уже была другая девушка. С влажными волосами, едва касающимися плеч.       Герда замерла, Хельга прикусила губу.       — Ты... серьёзно?       Берта кивнула и, всё так же спокойно, как на обычно на плацу, сказала:       — Я пообещала ему. Рыжего цвета быть не должно, значит, его не будет.

***

      Эрнст сидел один в казарме, укутавшись в серое армейское одеяло, которое всё равно не могло как следует согреть. На тумбочке у его койки дымилась жестяная кружка с мутным отваром, запах стоял стойкий, терпкий, немного отдающий полынью. Многим бы он показался отвратительным, но Брандт не морщился. Этот вкус сопровождал его с детства, мать лечила всю семью только травами, и Эрнст знал: помогает. Перед отъездом она сунула ему в вещмешок почти полсумки высушенного зелья «чтобы на весь учебный срок хватило». Он не возражал, мама знала лучше.       Он действительно боялся слечь. Слякоть, ледяная вода в болоте, насквозь промокшая одежда… Хватит ли одного дня, чтобы не сорваться в лихорадку? Воспаление лёгких, санчасть, отстранение. И, в лучшем случае, попасть на фронт в неподготовленном состоянии, в худшем — остаться обузой. А он хотел быть полезным и нужным.       Хлопнула дверь. Эрнст повернул голову, ожидая увидеть кого-нибудь из ребят, вернувшихся с тренировки…Но в казарму вошёл Ягер.       Рефлекторно, почти сбивая кружку локтем, Брандт вскочил:       — Штандартенфюрер!       Клаус слегка поморщился, перешагнув порог. В воздухе, помимо влажного запаха ткани, теперь явственно стоял травяной дух.       — Сиди, Брандт, не на плацу, — голос был сухой, но не жёсткий. Он подошёл к печке, провёл рукой по боку — тёплая. Кивнул себе. — Отогрелся? Состояние какое? Сможешь присутствовать на теории сегодня, или выписать тебе отсрочку, придёшь отдельно, в личное время?       Эрнст собрался с силами, снова привстав:       — Нет повода для беспокойства, могу приступить к занятиям немедленно...       Ягер не стал ничего говорить. Лишь в два шага подошёл вплотную и сделал то, от чего у Брандта замерло всё внутри. Командир поднял руку и просто, уверенно, почти по-отечески коснулся его лба. Как мать в детстве: точно, быстро, без лишних слов.       — Температуры нет, жить будешь, — Клаус отступил на шаг, вновь возвращаясь к своему обычному, чётко отточенному офицерскому тону. — В четыре часа в классе, без задержек и жалоб. В случае опоздания — дисциплинарное взыскание вне установленного графика.       Он кивнул, обернулся и направился к выходу.       — Так точно, штандартенфюрер, — выкрикнул Эрнст ему вслед, всё ещё стоя.       Дверь хлопнула. И только после этого он осел на койку, словно воздух вышел из груди. Он не мог понять, что только что произошло. Это не было ни жалостью, ни поблажкой, но в этом касании не было и презрения. Это не было формальным действием. Это было… по-человечески. Что-то не укладывалось в образ Ягера, который существовал у него в голове.       Эрнст осторожно поднял руку, повторяя тот жест, и сам приложил ладонь ко лбу. Лоб был чуть горяч, кожа сухая, всё в порядке. Но он всё равно сидел с этой рукой, будто пытался удержать в себе что-то мимолётное.       Так... так проверяют своих. Тех, кто под твоей защитой. Своих людей. Своих детей.       Он сидел так долго. А потом, уже не торопясь, сделал первый глоток настоя. Горечь обожгла горло, но была уже привычной. Всё было привычным. Почти всё.