собаке собачья смерть

«Запиши мои слова на магнитную ленту Заставь меня повеверить в то, что я, наверное Погиб вчера» мой друг магнитофон — мой друг магнитофон Я знаю, как спастись. Я знал. То лето было холоднее предыдущих.       Уныло гудели, молились, взвывали составы товарных поездов, что было не впервой для небольшого пристанционного посёлка, а точнее — деревни. Утренний туман висел, давя на землю. И только лишь гудки ломали тишину, разносясь над остывшей землёй. Деревня спала, и спали люди, и спал лес. Не спали только поезда, и не спал я, но можно ли причислять меня к людям — вопрос сложный. Деревня мала: одна улица, улица Центральная, и от неё ещё две — Лесная и Железнодорожная, как бы описывающие в трёх словах все достопримечательности этих мест. Деревня в центре железнодорожного круга. Пути шли ровно, спокойно, без лишних, ненужных мятежей. Да, шли ржавыми, но шли. И вдруг! Поворот. Поворот бесконечен во все стороны, и вновь приравнивается к прямой линии. Круг из железной дороги. На него никогда не заходили поезда, они проезжали мимо, по идеально прямым путям, предпочитая их кривому кругу. Но для чего этот круг? В детстве я думал, что это стоянка поездов, где они выжидают своего священного рабочего часа… Но ни разу, ни разу я не видел, чтобы сюда кто-то сворачивал. Диаметром он ровно два километра, ровно две тысячи метров, я мерил, я мерил, поверьте! Я мерил больше раз, чем ложился спать. Брал рулетку и втыкал в землю палку всякий раз, когда её длина кончалась. А потом мерил дальше. И всегда выходило одно и то же число — две тысячи метров. Два километра.       Но железная дорога живо трещала, постукивали релейные шкафы. И была железная дорога единственным, что связывало деревню с миром, единственным доказательством того, что я там, где я должен быть. Находясь тут, я в полной мере прочувствовал понятие потери реальности. Через какое-то время я с этим, определенно, смирился: я принял, что я заперт здесь, но в то же время знал (хоть и не осознавал), что, пойдя по ней, я вернусь домой, может быть даже в город. Она не использовалась слишком долгие годы, отчего поросла травой и мелкими кустарниками. Рельсы остыли, шпалы обнажились из-за того, что на них давно не подсыпали щебёнку. И всё-таки — для чего этот круг? Я повторял мысленно, или даже лёгким шёпотом этот вопрос, пока бежал по ежедневному утреннему круговому маршруту. Не сказать, что бегать по железной дороге удобно: расстояние между соседними шпалами было слишком маленьким для моего шага, а через одну — слишком большим. Но, несмотря на все неудобства и все мои падения, это было самое тихое, уединенное, и самое моё место, которое я мог себе позволить. Роднее любого места в городе, да даже любого места в деревне. Вы не думайте, что мне было нечем заняться: вчера я вновь измерил на этот раз длину этого круга — ровно семь километров. Однако, считая длину круга по формуле, можно обнаружить погрешность. Два умножить на три целых четырнадцать сотых равняется шести целым двадцати восьми сотым, но никак не ровно семи. И куда делись ещё семьсот двадцать метров? Может быть, конечно, круг — не круг. Может быть и я слепой в свои пятнадцать. И много чего может быть, и много вопросов, на которых нет ответа. Когда-нибудь я узнаю ответ на мой вопрос, но не сегодня и не завтра.        Деревня тиха: я — единственная молодежь здесь, не считая восьмилетней внучки старшины. В других домах — пенсионеры, мнительные и недоверчивые, как друг к другу, так и к приезжим, коих здесь немного. Я у них на побегушках, мол, «молодой ещё, работай». «Принеси-ка, Владик, водички, наколи-ка, Владик, дровишек…» Ага, щаз! И правда, «ага, сейчас», ибо всё же есть у меня немного времени, свободного от измерений… Принесу воды, наколю дровишек. Думал, что заработаю себе репутацию таковым образом, но старики проклинали и меня (удивительно!). Всегда говорили, что я у них что-то ворую, или вселяю в их дома чертей (я бы сказал, наоборот). Но зачем они звали меня снова, каждый раз? Ещё один вопрос. Посёлок прилегал к железной дороге лишь с одной стороны: там, где она прямая, где смыкается окружность, где станция. Не абы какая, а «Пятидесятый километр», на нём даже останавливаются все электрички! Правда, непонятно — пятидесятый считая от чего? На этот вопрос я когда-нибудь тоже обязательно раздобуду ответ.       Я стал рано ложиться и рано вставать. Я имею ввиду девять вечера и пять утра. И, без обиняков, моей душе такой режим даже ближе, чем мой стандартный летний «Пять/Четырнадцать». Заря на деревне завораживает. Лицо обволакивает приятный прохладный ветерок, слегка теребя волосы. Откуда-то издалека слышится ранний дым; лесные птицы начинают рутинные свои серенады. Не опять, а снова вдалеке протяжно отзывается поезд. Пахнет свежестью и скошенной травой. Небо, ближе к горизонту ещё розовато-алое, подсвечивает с нижней стороны редкие перистые облака. Скоро потеплеет, к полудню уж точно, но я всё равно накинул лёгкую ветровку. В крайнем случае сниму её где-нибудь там. Завтракать не стал, но измазал тарелку вчерашней кашей и поставил в раковину. Чтоб бабушка не волновалась… Если ей будет до этого дело. Я вышел на крыльцо и вдохнул полные лёгкие воздуха, который до этого лишь маняще сочился сквозь щели в деревянных рамках окон. На улице — ни души, как, впрочем, и всегда. Меня не могло это не радовать — я даже еле заметно улыбнулся, и, наконец, зашагал в сторону леса. Я не любил начинать пробежку со станции — там, как раз таки, зачастую бродили чьи-то души, причём даже не местные — с соседних поселений. Так что шёл к лесу. Удивительно, но здешние не очень увлекаются грибничеством, но именно это было тем счастливым фактом, что помогал мне ощутить сий лес своим. Своим! Мой собственный лес, и только мой! Чаща, конечно, не предназначена для прогулок, но бесконечные отмахивания от кустов даже доставляли мне странное удовольствие; они возвращали меня в детство, когда я шёл здесь же, по этим же тропам, но представляя себя то ли ассасином, то ли ниндзя (я не различал), то ли диким зверем. Все шестьсот метров леса я им наслаждался до глубины нутра моего. Но даже окончание их меня не огорчало. Я ступил на ржавую рельсу и огляделся. По ту сторону железной дороги простиралось не так давно скошенное поле, на котором уже образовали тюки сена. Нынче я редко хожу туда, но когда-то для меня было целым ритуалом и некой эстафетой перелезть через все тюки. Правда это категорически нельзя было делать в шортах и майке… Если ты, конечно, не хочешь, чтоб на тебе живого места от царапин не осталось. Сегодня я решил туда не идти. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув теплеющий воздух, я отправился налево: прошёл несколько метров, привыкая к ширине пространства между шпалами, остановился, ещё раз вдохнул и побежал. Обычно пробежка по всему кругу у меня занимает около получаса (правда, с учетом того, что где-то двести метров по обе стороны от станции я пропускал) спринтерским темпом, а спокойным — минут сорок. За полем вновь был лес, уже непроходимый, уже глубокий и чужой, не такой, как наш. Там я бывал, обратно, частенько. Я остановился. Посмотрел в его сторону. Шелестели листья и скрипели деревья, и разносились эти звуки над местностью, завлекая меня, и завлекая успешно. Я осмотрелся, жестом отмахнулся от железной дороги и взял курс в глубины. Я давно не гулял — а зачем терять возможность?       Если я говорил, что лес между деревней и железной дорогой — чащоба, то разрешаю дать мне щелбан по лбу. Чаща — здесь. Я аж встал в ступор. Кашлянув, я начал прикидывать, с какой бы стороны подобраться к этому массиву, к этому, смело можно сказать, живому, дышащему организму. Мои размышления прервал неожиданный тычок сзади, мне в ноги.       — Жучка! — обернувшись и присев, окликнул я.       Жучка была дворовой, беспородной, но самой благородной собакой, какую я когда-либо встречал. Была шерсть её короткой, бледно-рыжей, тёмной на спинке и мордочке и беленькой на животе. Одно ухо висело, а второе смешно загнулось назад. Я его выправил. Жучка, высунув язык, быстро дыша и виляя хвостом, в ожидании и с некой интригой смотрела на меня жёлтыми глазами, переминаясь с лапы на лапу. Я присел на корточки и начал чесать собаку за ухом, следом проводя рукой по всему телу.       Ей было почти четыре года; четыре будет в октябре одиннадцатого. Я знаю, потому что я лично наблюдал за родами её матери, которые принимала моя бабушка. Щенят мы пытались раздать, бабушка даже ездила на рынок в Рязани, но все оказалось бесполезно. Кому нужны дворовые щенята, даже за бесплатно? Точнее, некая пара, по бабкиным рассказам, уже практически взяла одного мальчика, но в последний момент показалась слишком уж подозрительной, непохожей на добрых людей. Было решено оставить собачью семью у нас во дворе под нашим надзором.       А потом я уехал и вернулся только летом. К этому моменту из пяти щенят осталась лишь Жучка — самая стойкая и сильная, пережившая зиму. Мы с ней легко подружились. Она не была бабушкиной собакой, она была собакой всей деревни, хоть и предпочитала она спать именно на нашем участке. Но я считал её своей собакой. Бабушка брала её с собой на станцию встречать меня, когда я очередной раз попадал в эту глушь. И ей достаточно было просто увидеть моё лицо в окне электички — она кидалась на дверь и скребла её тупыми когтями, пока из неё, наконец, не выходил я. Я присаживался, она вставала передними лапами мне на колени и слюнявила мне лицо — как и прямо сейчас. Я люблю Жучку. Она была мне единственным другом всё то время, которое я здесь находился.       Я встал и прошёл спиной несколько метров в сторону леса, поглядывая и подзывая Жучку к себе. Она дёрнула ухом и последовала за мной. Надо бы обучить её командам… Я обломал сухую торчащую ветку и зашёл за стену леса, отгибая кусты, пока собака рысцой бежала за мной.       В лесу было теплее. Непроглядная ограда разбавлялась лишь лужами да болодцами, в которые Жучка залезала, валялась, и вылезала, как чушка. А ещё встряхивалась и опрыскивала мутной водой меня. Под широкими, старыми деревьями она начинала копать… А я был вынужден стоять и ждать. Но это меня не напрягало, нисколько. Или она находила какую-то палку и шла с ней всю дорогу (помнится мне, однажды она вцепилась в вырванную из земли осину, что была раза в четыре длиннее самой Жучки, и настойчиво волокла её домой). Хуже, когда она начинает что-то есть, и ты пытаешься понять, листик это, жучок или отходы кабана… Её пищеварение пережило уже многие последствия уличной жизни, но я слежу, просто на всякий случай.       Где-то куковала кукушка. Мне осталось одиннадцать лет. Жутковато, но я не суеверный. Время от времени её заглушали щегол с иволгой. Или быстрый стук дятла, которого я даже смог разглядеть. Вдруг залаяла Жучка, и птицы разлетелись с громкими недовольственными возгласами. Я цокнул языком и тоскливо посмотрел на собаку.       — Всю атмосферу тут портишь, — сказал я, но с любовью.       Я наклонился, почесал Жучку за ухом и улыбнулся, а она все так же виляла хвостом. Я встал и, не оборачиваясь, стремительно зашагал вперёд, пока моя спутница тихонько меня догоняла.       Я нашёл гриб. Прямо посреди поляны. Белый, жирненький. Бабушка, наверняка, похвалит меня за такую находку… Сварит грибной суп, хотя бы немного. Я достал из кармана брюк швейцарский перочинный нож и приготовился было срезать трофей, как меня сзади окликнул хриплый мужской голос.       — Эхх, думал, нашёл наконец что-то… Бери, бери, внучок, опередил ты меня.       Я обернулся. Позади меня стоял пожилой мужчина, раза в четыре старше меня. Либо лысый, либо короткостриженный — за шапкой не видать, с седой бородой и в квадратных очках с черной оправой. Одет был как, я бы сказал, типичный грибник: ярко-жёлтый комбинезон, мощные на вид камуфляжные резиновые сапоги и красная шапка. На лицо с виду приятный — какими-то внешними чертами даже похож на меня. В руках — корзина с крышкой. Пустая… Получается, я почти забрал его, возможно, единственный улов. Я отрезал гриб под самый корень и протянул грибнику.       — Да что вы… — Запнувшись, сказал я, стараясь сделать это вежливо. — Возьмите… Он мне даже не особо и нужен.       Мужчина тепло улыбнулся, рассмотрел гриб в моих руках и наконец взял находку.       — Спасибо тебе, внучек… А ты откуда будешь? — спросил он.       — Да вот тут, рядом, за железной дорогой… Деревня Блажи. Ну, «Пятидесятый километр» станция, — пояснил я.       — Ааа, так мы соседи! — незнакомец рассмеялся. — Я у вас новосёл… После смерти жены своей, Алёнушки, сюда переехал, от шума подальше.       Я попытался сделать сочувствующее лицо. Вышло нелепо.       — Будем, значит, знакомы… Тебя звать-то как, малой?       Жучка в это время крутилась у моих ног и шевелила ушами, пытаясь, видимо, понять нашу беседу.       — Владислав. Ну, Влад…       — Владик, значится…       Я еле удержался, чтобы демонстративно не закатить глаза и не вздохнуть. Почему-то мне не нравилась эта форма имени. Наверное, потому, что меня так звали все.       — Я Перевальский Ладомир Иванович буду. Для тебя просто Ладомир.       Ладомир протянул свою большую, крепкую руку. Я пожал её и в ответ улыбнулся. Жучка, как оказалось, за эти секунды уже успела куда-то отбежать и вернуться полностью в грязи. Она вдруг залаяла, вскочила и передними лапами опёрлась на колени Ладомира, пачкая комбинезон. Я попытался её оттащить, но грибник жестом приказал мне этого не делать. Он, охнув, присел на корточки, позволяя собаке встать ему на колени. Затем он начал чесать ее за ушами, по загривку, распушая гладкую шерсть. Жучка перестаяла лаять, облизнулась и обнюхала лицо Перевальского.       — Твоя это псинка? — спросил он.       — Моя… Ну, точнее, не совсем, — я запнулся. — Почти моя.       — Следи за ней.       Ладомир Иванович встал и отряхнулся, потом взял свою корзину с заветным единственным грибом, познакомившим нас, и взглядом показал, что собирается уходить. Я шепнул Жучке «пошли» и кивнул мужчине. И направились мы втроём неспешным прогулочным шагом в сторону Блажей. Ладомир по дороге пообещал зайти к нам с бабушкой на чай. Рассказал, что у него есть внучка моего возраста, а живёт она в Ярославле. Про жену свою покойную рассказал, мол, она всю жизнь мечтала жить в деревне, и он наконец осуществил её мечту, пусть и без неё. Я тоже в некоторой степени излил ему душу… Рассказал ему всё, что мог рассказать. Гораздо легче выговариваться малознакомым людям, чем близким.       Я из Подмосковья. Есть там город небольшой, мало кто знает. Ну, он крупный, сто двадцать тысяч населения, но мне он кажется совсем крохотным. Я закончил восьмой класс. «Пять» по всем предметам, кроме химии. Вообще-то, я самый умный в своём классе, просто химичка дура. Нет, я правда самый умный. Они все ведут себя так, будто им по шесть лет. И они все одинаковые: следуют сомнительной моде, тратят своё время на бесполезные вещи и считают повзрослевших людей занудами. И меня тоже. Да, мне пятнадцать исполнилось в мае. В школе мне нравится девчонка. Она тоже не подвержена влиянию стада. Лина её зовут. Когда вернусь в город, позову её гулять. А вернусь я через восемь дней. В деревне хорошо, а дома лучше, так что я уже считаю дни.       И много чего ещё. Пока мы шли, время пролетело быстро и незаметно. Было уже почти десять, когда из-за деревьев показались дома. Голубой цвет неба устоялся. Жучка высохла. Ладомир свернул на Железнодорожную. Я жил на Лесной. Мы ещё раз пожали руки и разошлись. Мы с Жучкой поплелись в сторону бабушкиного дома. По дороге встретили Лидию Михайловну. Она всегда спрашивает одно и то же — как я, как бабушка, как семья… А я всегда одинаково отвечаю, ковыряя влажную землю носом кроссовка — «нормально. Потихоньку». И только фраза моя о том, что мне нужно в скорейшем времени помочь бабушке, спасала меня от Лидии Михайловны. До момента знакомства с Ладомиром Лидия была единственным местным жителем, относившимся ко мне благодарно за постоянную помощь. Она была ближе всех и к моей бабушке, и к старшине Георгию Юрьевичу (до меня даже долетел слух, что они завели роман на старости лет. Но я, на всякий случай, молчу в тряпочку), так что если бабушке что-то сильно уж требовалось, она жаловалась Лидии, а та — старшине. Всё было исполнено в кратчайшие сроки. Я не любил пользоваться связями. Хоть это и формально нормально, я всё равно ощущал это как что-то неправильное и ломающее мою честь.              Солнце зашло за горизонт, но небо еще не окончательно погрузилось в темноту, будто в нерешительности, отходить ли ко сну. Похолодало, и я нацепил старую палево-синюю флисовую толстовку с капюшоном. Она, однако, не очень делу помогла. Увеличилось количество звуков, доносящихся из леса. В доме пахлом деревом, а на улице — сыростью. Где-то лаяли собаки, и вновь гудели поезда.       Я сел на край кровати. В августе ложиться спать приходится чуть ли не в верхней одежде: полдень обманчив своим градусом тепла, не настраивая никого на правдиво знобящую ночь. Здесь же привык я читать перед сном страниц этак пятнадцать каждый раз — это будто отвлекало меня от забот личных дней своих, что способствовало улучшению сна. И, стоит признаться, сны мне и правда почти уж не снились. Ночь начисто разрубала череду дней.       Я лёг и накрылся одеялом с головой. Правда, через пару минут вынул половину лица: дышать было нечем. Выбирать приходилось между духотой и холодом. Ну, или приспосабливаться высовывать только нос. Я поднял ноги, чтобы закинуть под них край одеяла, и быстро положил обратно. Старая кровать скрипнула. После местных матрасов всегда болит спина: мало того, что они до жути продавленные, так еще и пружинят, и ты как на волнах. Как не ложись — позвоночник будет ломить. Когда я жалуюсь на это родителям, они говорят, что я слишком мал, чтобы понять, что такое настоящая боль в спине. А что это тогда?       Обычно я засыпаю быстро, но что-то колышело мой разум сегодня. Как-то так всегда складывалось, что бессонница обязательно находила меня в ночь перед важным событием, перед которым надо выспаться. Значит, завтра будет важный день.       Когда я заснул, я не понял. Видимо поздно. Но ничего страшного — завтра, значит, встану попозже.                      «Гореть, мы будем все гореть в аду, зато тепло Жалеть, зачем жалеть всё то, что время унесло? Пенять, во всём всегда пенять лишь надо на себя Принять, всё настоящее по-своему любя» Свидетельство о смерти — Петля        Когда я проснулся, я не понял. Видимо рано.       Заборы, свирепый лай, переходящий в визг и писк, а затем в хрипы, чужие звуки голосов доносились до меня. Я перевернулся и заткнул уши подушками. Не хватило даже пары минут, звук добирался до меня, как бы я не старался отбиться от его зловещей напасти. Я раздраженно вздохнул, привстал и потёр глаза. Зевнул. Три часа ночи — сказали мне старые настенные часы, опаздывающие на четыре минуты. Холод сразу проскреб мои спину и ноздри, стоило мне только скинуть с себя одеяло. Тише воды, ниже травы, я вышел из комнаты. Предательски скрипнул деревянный пол. Я спустился на первый этаж. Замер, когда бабушка во мгновение перестала храпеть. Накинул куртку и на всякий пожарный закрылся капюшоном. Схватил с полки фонарик. Вышел. Дошёл до калитки. Решил справиться со всем сам.       Среди всей какофонии звуков, как из фильма ужасов, я различил где-то вдалеке недовольный голос Ладомира. По-видимому, он тоже проснулся от сих грохотов и уже ругается на виновника торжества. Стало спокойнее — я хотя бы понимал, что я не один тут шатаюсь посреди ночи. Я, конечно, человек сильный и, важно, не суеверный (!), но после бабушкиных рассказов начинаешь верить, что бесовщина здесь определенно водится, так что подмога мне бы не помешала. Я вышел за калитку. Запнулся обо что-то мягкое и упал прямо на него. Отряхнувшись, стал щупать землю в попытках найти причину моего падения и устранить её, и нащупал.       Нащупал смесь скомканной вонючей шерсти и чего-того липкого и холодного. Моя рука непроизвольно проникла внутрь. Содержимое оказалось склизким и вязким. Я схватился за что-то и потянул. За моей измазанной рукой поволочилась гнусная влажная верёвка, которая, казалось, не кончалась. Я рванул её второй рукой. Следом за верёвкой вывалилось ещё что-то, такое же брыдкое и текучее. Я отбросил то, что я держал в руках, чтобы нащупать в кармане фонарик. Ожидать можно было худшего, но я старался ожидать лучшего. Достал; теперь липок и он. Со второго раза включил.       В крови мои руки по локти; даже под ногти затекла красная жижа. Передо мной — холодный фарш, на вид прошедший не одну мясорубку и потерявший облик, пачкающий мои колени. Псиная тушка среднего размера. Лапы, хвост и уши отрезаны, сзади была вставлена петарда — теперь видны лишь её последствия — всё от места, где был хвост, до живота — в мясо. Оба вырванных тёмных глаза повисли на багряных зрительных нервах. В глазницы напиханы зубы, когда-то бывшие во рту, а во рту теперь нет ни языка, ни зубов, ничего либо еще, рта нет. На месте, где должна была быть нижняя челюсть, теперь лишь виднеется сруб кости и открытая глотка. И она не была оставлена в покое: Вдоль всей шеи шел разрез, из которого сочилась жидкость, слепляя грязный мех. Живот вспорот, и вспорот неаккуратно, подозреваю, что топором или чем-то другим рвано-режущим. Не без помощи моей небдительности внутренности теперь раскиданы по всей траве, а длинный желудочно-кишечный тракт просто высунут наружу — я не оторвал его от гортани или от заднего прохода. Газон и щебёнка покраснели. Мои руки и одежду теперь не отмыть.       Меня вырвало поверху на сие месиво, обезобразив картину ещё гуще. Сдержаться я не успел — это случилось быстрее, чем к моему мозгу подступил сигнал. Голова закружилась. Я чувствовал во рту вкус не блевоты, а крови и гниющих органов. Откашлявшись, я меньше, чем за секунду вернулся к осознанию (или наоборот — потерял его), и вскочил, и закричал, и отбежал. Мой взгляд не мог оторваться над оскверненным кем-то, а частично мною, неизвестного собачьего тела. В моих глазах она встала, опираясь на торчащие из обрубков лап кости, встала и пошла на меня, скаля беззубую верхнюю челюсть, направляя на меня болтающиеся глаза, тащя за собой кишки. Её тело разваливалось с каждым шагом, откалывались новые куски, а шкура окрашивалась алым.       Я схватился за лицо. Оно теперь тоже в крови. Я упал и стал валяться по земле. Я орал, разрывая голосовые связки, пока не охрип, а когда охрип, продолжил кричать, но уже молча. Слёзы и сопли разжижали кровь, размазывая её ещё сильнее. Показалось, что теперь это и моя кровь тоже. Она и была уже частично моей: судя по всему, катаясь по траве, я разбил нос. Я лёг на бок. Ударил землю кулаком. Ударил второй раз. Истошно завопил, пусть и без звука. И после второго удара наступила тишина. Я открыл глаза шире, и резко перестало меня что-либо волновать. Я умер, возможно. И был мёртв минуты, наверное, две. В ушах пошёл пульсирующий звон. Всё, теперь точно всё. Я поднялся с земли. Смерть наступила быстро. Мои плечи обхватили крепкие, заводские руки.       — Иди-ка спать, внучек.       Я обернулся. Сзади меня стоял крест. На кресте было распято дышащее, скулящее, сиповатое тело. Передние лапы были неестественно раскинуты вширь, и, кажется, сломаны, и, собственно, прибиты гвоздями к кресту. Из места, где гвозди протыкали плоть, текла тонкая красная струйка. Живот был так же вспорот. Задними лапами пёс дёргал, поджимал их, пытаясь избавиться от боли, прижимая их к порванному животу. Я моргнул, и появился Ладомир с гвоздомётом. Он схватил собачий хвост, прижал его к кресту, приставил к нему инструмент, и нажал. Пёс взвыл.       И только сейчас я присмотрелся к ревущей мордашке. Была это Жучка. И смотрела она на меня. На глазах её были настоящие слёзы, не собачьи, а человеческие. А я стоял, как вкопанный. Стоял и смотрел. Перевальский теперь с топором. Мужчина обернулся на меня, сверкнув взглядом. Я отошёл назад на пару метров. Ладомир повернулся обратно. Он замахнул топор. Я моргнул. Топор упал на Жучкину морду; череп раскололся пополам, и она завопила в последний раз. Задние лапы перестали дёргаться. Из раскола что-то выпало. Глаза продолжали смотреть на меня, тускнея. Повисло Жучкино тело безмолвно и смирительно под властью человечьего гнёта.       Я моргнул. У Ладомира нож. Я думал, что теперь со вспоротым животом окажусь я. А мог ли я думать? Наврядли. Мужчина просунул нож в прослойку между кожей и мясом, после чего начал постепенно сдирать шкуру, обнажая собачьи мышцы. Он сделал несколько надрезов вдоль шерсти там, гд её тяжело было стянуть. А потом продолжал разделять слои, второй рукой тянувши кожу с мехом вниз. Труп Жучки остался оголённым.       Я развернулся и пошёл домой. Перешагнул через останки неопознанной собаки. Взглянул на свои руки. Не обернулся. Закрыл калитку. Зашёл в дом. Разделся догола и встал напротив ростового зеркала. Виски странно пульсирвали. Кровь просочилась сквозь одежду, и запачкан я был сильнее, чем по локти. Перед собой я видел не себя. Видел высокого, спортивного телосложения светловолосого юношу, но не себя. Я поднялся и лёг в кровать. Небо посветлело. Пять утра.              К утру на мне не осталось крови. Я проснулся в обед — меня разбудила взволнованная бабушка. Я объяснился тем, что не мог заснуть из-за гудков поездов. Странно, что она поверила — гудели они каждую ночь. Я снова отказался от завтрака в пользу пробежки по железной дороге. Я вышел на крыльцо и вдохнул полные лёгкие воздуха, который до этого лишь сочился сквозь щели в деревянных рамках окон. На улице — ни души, как, впрочем, и всегда. Участок чист, и трава перед ним тоже. Меня не могло это не радовать — я даже еле заметно улыбнулся, и, наконец, зашагал в сторону леса.              Вернулся к вечеру. Встретил бабушку на деревенском собрании. Она бросилась обнимать меня.       — Нашёлся!       Георгий Юрьевич вскинул руками.       — Вся деревня на ушах, а ты у нас шляешься? Хотя бы на одного меньше бригаду вызывать…       Я вздрогнул.       — А что случилось? — Спросил я с относительно невозмутимым видом.       — В деревне и так от силы сотня человек живёт, а у нас люди пропадают.       — И собаки! — перебила старшину его внучка.       — Кать, подожди… Взрослые разговаривают.       — Так что такое-то?! Кто, бл…ин, пропал? — допрашивал я, уже не скрывая раздражение.       Я был одновременно зол и напуган. Голова болела не таке сильно, как могла.       — Этот… Ладомир, как его там… Который на неделе переехал, — прискорбным голосом наконец начала объяснять мне Лидия Михайловна. — Пропал. Прихожу рано утром к нему оповестить о собрании, вдруг он табличку не видел… Дом открыт, все вещи разбросаны, будто варвары устроили набег. Не понравилось ему, что-ли, у нас…       — И что, он пропал? Ушёл и не вернулся? — отчего-то в моём голосе проскользнула нотка насмешки.       — Да.       — И Жучка! — всплакнула Катенька.       — Она-то как раз найдется, — успокоила Катю Лидия. — Собаки тут на самовыгуле. Вернётся, когда заскучает…       Катя, вроде, перестала плакать. «Не вернётся» еле слышно буркнул я под нос.       — Ну… Думаю, Ладомир найдётся. Он грибы любит собирать… Поди опять в лесах, — я пытался придумать, как разрядить обстановку.       — А ты его не видел?       — Нет.              У меня навсегда пропало чувство голода. Через четыре дня, в пять утра, я нашёл около калитки две половинки собачьего черепа. Подобрал, отмыл, и сунул в рюкзак на самое дно. Сверху завалил вещами.              Прошло ещё три дня. Пол седьмого вечера. Я стою на платформе с набитым рюкзаком, каждые десять секунд поглядывая на часы, а каждые пару минут устремляя взгляд вдаль в ожидании поезда. Рядом со мной плачет бабушка. Я уже пообещал ей, что приеду на Новый Год, но это не особо её успокоило. Ветер хоть и лёгок, но холоден. Над горизонтом во всю алыми красками пылает закат. Деревья шелестят, будто прощаясь со мной. Я сам почти всплакнул. Меня трогает сам факт того, что я что-либо покидаю. Так бывает всегда. Особенно, когда ты покидаешь место, в которое знаешь, что больше не вернёшься.       Поезд предательски прогудел, затем последовал звук стука колёс. «Стандарт плюс» выкатился из леса. Люди подошли ближе к останавливающемуся составу, как я. Я обнял бабушку в последний раз и зашел в вагон. Три с половиной часа до Казанского вокзала. Оттуда час на метро. К полуночи я дома.       Обычно мне не удавалось заснуть в поезде, но для каждого правила есть исключение. Я снял наушники, облокотился головой на дребезжащее стекло и погрузился в сон. На конечной проснулся, и, потирая глаза, отправился к выходу из вагона.              В квартире пахло корвалолом. Родителей не было дома. Кошки у меня не было никогда, как и собаки. Я поставил череп на полку в своей комнате, заварил вкусный чай и закурил сигарету. Ещё весной я оставил заначку на чёрный день, когда мне снова понадобится курево.        Я не знаю, как спастись. Я знал.