Братики

Она лежала на мягкой перине в своём поместье. Тяжёлое одеяло успокаивало её неспокойную душу, обогревало её холодные ноги, заставляло чувствовать себя в полной безопасности. Линнет потянулась, открыла глаза, посмотрела на лежащего рядом сына. Вовка спал на боку, тихонько посапывал, изо всех сил прижимая к себе крокодила. Мать улыбнулась, глядя на его макушку. Она провела пальцами по мягким волосам. — Мальчик мой, сынок, — прошептала она, любуясь своим счастьем, смыслом всей её жизни. — Какая же у тебя мама дура, — она опустила ладонь на тельце ребёнка. Тепло от малыша пошло вдоль по руке, обволакивало шею женщины. Линнет тяжело вздохнула. — Не вини себя. Я сам это сделал. Ты не могла мне помочь, — сказал чей-то до боли знакомый голос. Линнет подняла глаза от сына на мужчину, стоящего возле кровати. Вильям Лоуренс опустился на корточки, положил свою голубую, прозрачную ладонь поверх руки сестры, которой она обнимала сына, посмотрел на неё добрыми глазами. — Не надо, Линнет. Нас не вернёшь, — также ласково говорил призрак. Линнет отодвинулась от брата, притягивая к себе спящего ребёнка. Она быстро замотала головой. Ей кажется. Это всё сон. — Это пьяный бред, — зажмуривается она, хватая сонного сына на руки, прижимая его к своей груди. Вовка зевает, но так и не понимает с чем связано мамино беспокойство. Билли смотрит на мать, защищающую своё чадо, сочувствующими глазами. — Я не причиню вреда ему, — сообщает он, но с места не двигается. — Не бойся. — Билли так и продолжает сидеть на корточках, положив руки на кровать, чтобы хоть как-то удержать равновесие. — Я сплю. Это сон, — бормочет Линнет, прижимая сына ещё сильнее. — Да, сон, — кивает Билли, глядя, как Вовка озирается по сторонам, пытается высвободиться из маминых рук, но Линнет не отпускает его, со страхом смотрит на голубое лицо брата, так и не верит, что перед ней сидит не плод её воображения, а призрак. Настоящий призрак. — Ты же не хочешь… — Билли посмотрел куда-то за сестру. Женщина, полусидящая на кровати, прижимающая к груди ребёнка, который больше не собирался сопротивляться, смирившись с маминой сентиментальностью, обернулась. Жена Джорджа спала прямо в её доме, на полу, на грязных матрасах. Рядом с ней лежал младенец, который уже не дышал. Линнет сглотнула, представив себя на её месте, повернулась к брату. Билли закивал, как бы говоря сестре, что кончить так же как и эта несчастная герцогиня Коллинз не должна. — Я надеюсь, ты прислушаешься ко мне, — он опустил отчий взор на Вовку, краем глаза поглядывающего на голубого дядю. Мальчик прижимал к себе крокодила также сильно, как и мать голову сына к вздымающейся груди. — Как ты там живёшь? — задрожал её голос, Линнет снова сглотнула, опустила подбородок на макушку вампирёнка, зарываясь носом в его тонких волосиках. Она попыталась выровнять дыхание, но не получилось. — На облаках. С бабушкой, дедушкой… — Линнет подняла на него любопытные глаза, отдающие нотками страха. Странно ей было слышать всё это. Странно видеть покойника. Странно так легко разговаривать с ним. — С кем? — голос снова дрогнул, она была готова раствориться, исчезнуть. Нижняя губа тряслась, холодный пот стекал по спине ручьями, она сильнее прижимала к себе своё счастье. Вове же было просто любопытно смотреть на Билли. Билли было приятно видеть племянника. Ни страха, ни тем более ужаса, который полностью завладел его матерью, мальчик не испытывал. — Владимиром, — продолжал Билли, заметив, как веко сестры дрогнуло. — Нет! — она ухватилась за сына настолько сильно, что ребёнок даже вскрикнул от боли, прошедшей по его руке с зажатым крокодилом. — Братом, — пояснил Билли, не надеясь, что сестра успокоится. — Мне пора, — он поднялся, оперевшись ладонями о края кровати, развернулся и пошёл к стене. — Билли, стой, а Даня? — окликнула его женщина, так и не отпустившая сына. — Я ж говорю, — Билли взмахнул голубыми руками. Стена завибрировала, оглушая своим скрежетом живых. Вовка закрыл уши ладошками, с прищуром смотрел на открытие портала. Яркий голубой свет ослепил мальчика. Он зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел ещё троих призраков, стоящих на границе между мирами. — Мы там все вместе. Билли развернулся к Линнет и стал спиной идти к другим. Данила кивнул сестре. Коллинз ещё больше удивилась, испугалась, чутка ослабила хватку, и сын почти упал на кровать. — Даня, — прошептала она, не веря собственным глазам. — Пока, сестрёнка, надеюсь, мы ещё не скоро увидимся, — махал ей ребёнок, сидящий на руках женщины. Марта перевела любящий взгляд с внука на внучку, улыбнулась ей. Билли тоже приподнял уголки губ, перешёл черту. — Помни, Линнет. Помни, — только и сказал он. Вовка Дракула замахал руками, закрывая портал. Две половины стены с грохотом ударились друг об друга, будто на пол упала жестяная посудина. Линнет открыла глаза. Женщина осмотрелась по сторонам, продолжая лежать на пиджаке, брошенном поверх матраса. Она провела ладонью по лицу, смахивая с себя остатки странного сна. Дёрнулась. Бабушкино кольцо так и продолжало красоваться на безымянном пальце, вынуждая женщину выдохнуть с огромным облегчением — семейная реликвия на месте. С кухни шёл запах подгоревшей каши, мальчик — племянник Томаса — положил в раковину тарелку, вытер губы грязным рукавом. Ребёнок кинул быстрый взгляд на женщину дядьки, скривился, рассматривая её слишком чистое лицо, не покрытое морщинками, не красное от вечных пьянок до потери пульса, и побежал на улицу. Дверь открылась, впуская в комнатушку волны свежего воздуха. Теперь Линнет не было так душно. Мёртвый младенец. Линнет бросила быстрый взгляд на место, где спали супруги. Никого. Она встала с матраса, подняла с него пиджак, отряхнула его. «Не надо. Помни. Линнет, помни», — говорил в голове голос Билли. Женщина сморщилась, брезгливо переступила через лужу блевотины, оставленную кем-то из взрослых. Не Томасом. Почему-то сомнений в том, что он не пьёт, у неё не возникало. И направилась к плите. «Почему дома никого нет?» — это был единственный вопрос, который её волновал. Она опустила глаза в раковину, на кучу грязной посуды, прошипела сквозь зубы, представляя, как нелегко будет отскребать застывшие остатки каши, но быстро успокоилась, понимая, что не ей придётся этим заниматься. Желудок скрутило. Он слишком громко заурчал, требуя хоть немного пищи. Линнет нагнулась к дверце в кухонном гарнитуре, сплошь покрытому плесенью, открыла её. Мыши резво скрылись за банками с крупами. Женщина достала овсянку, радуясь, что хозяева додумались хранить кашу в стекле. Линнет поставила банку на стол, дверца со скрипом, режущим уши, закрылась. Коллинз оперлась руками о столешницу. Перед глазами заходили круги, сначала они были все чёрные, затем стали переливаться всеми цветами радуги. Дождавшись пока головокружение сойдёт на нет, Линнет поставила на плиту относительно чистую кастрюлю. Она снова нагнулась, взяла с пола бутылку молока, поставила её на стол возле плитки. И снова круги. В горле пересохло, нос заложило. Слишком часто она теперь испытывала похмелье. Женщина открутила крышку, сделала несколько жадных глотков молока, опасаясь, что сейчас на кашу ничего не останется. Линнет с трудом оторвалась от горлышка, вылила остатки в кастрюлю, зажгла газ. Она пробежала глазами по столу в поисках сахара, соли. Вздохнула, не обнаружив даже намёков. В горле снова стало сухо. Голова болела, словно по ней ударили чем-то тяжёлым. Она шмыгнула носом. — Линнет, добрый вечер, — раздался тихий голос. Коллинз обернулась на Елену. Смитт стояла за Линнет и держала на руках сына. — Добрый, — вымучено кивнула она. Голова затрещала. Линнет поспешила вернуться к приготовлению завтрака. — На тебя варить? — сухо спросила она, не надеясь услышать хоть какой-то ответ. — Я уже ела, спасибо, — её тихий голос был слишком громким. Бил по ушам, закладывая их. Будто кто-то играет на барабанах. — Томас где? — опять грубо, чётко и по делу интересовалась женщина, внимательно следя за молоком. «Лишь бы не убежало» — пронеслось в голове. Линнет была готова закричать, только бы тупая боль поскорее ушла. — Он ушёл вместе с братом. Сказал, что скоро вернётся. Я сходила постирать, вот… вернулась, — эта милая манера разговора начинала сильно раздражать Линнет. Слишком тихо, слишком виновато, слишком мягко. Герцогиня скрипнула зубами, подавляя гнев. Молоко закипело. Линнет высыпала немного крупы и принялась помешивать кашу. — Прости, если была груба, — без малейшего сожаления говорила она, не поворачиваясь к Елене, так и продолжавшей давить на её нервы своим присутствием. — Ничего. Я понимаю. — Елена будто не видела, по какому лезвию ножа сейчас ходит. — Положи ребёнка, — приказала Линнет, опустив руки на стол. Она тяжело задышала, вгоняя рвотные позывы назад в скулящий желудок. Елена поспешила выполнить просьбу, уложила сына на пелёнки, а сама подошла к Коллинз сбоку, поправив чуть съехавший льняной платок рукой. — Вас что-то беспокоит? — с участием, от которого Линнет стало ещё более противно, спрашивала она. — Да, — резко ответила Коллинз. Она закрыла глаза, несколько раз протяжно выдохнула и продолжила уже более спокойно. — Как ты до этого докатилась? Елена дёрнулась, отступила от герцогини на несколько шагов, опустила глаза в пол, бегая ими по гнилым доскам. — Я ж правда соврала тогда, — пробормотала она. — Помедленнее, — вымучено просит Линнет, выключая огонь и выхватывая с кружки с приборами более-менее чистую ложку. Голова снова запульсировала. Елена проводила женщину, следующую к столу, взглядом, поколебавшись, подошла к ней и села напротив. Раз и ей соврали, так чем же Лена хуже? А может, просто недоговорили? Быть одной ей было не привыкать. В детстве друзей она не имела, а если и забегали какие-то деревенские монстрики на территорию поместья Смитта, то скоро убегали назад, ибо барон казался им слишком грозным. И сейчас Елена сидела снова одна в поместье Коллинз. Хозяйка буквально пару часов назад уехала в Трансильванию вместе с Билли, оставив Елену наедине со своими мыслями. Да? Данила — сын верховных вампиров. Нет, конечно, Лена всегда знала и понимала, что Данька не из простой аристократии, но девушка даже не предполагала, что легла под Великого Князя Тьмы. Подождите? Так, получается, ребёнок — внук Дракулы и Лоуренса. Елена дёрнулась, сидя в кресле-качалке, на котором любила качаться Линнет. Почему он скрывал своё происхождение? Чего боялся? Дверь в поместье заскрипела. Лена отняла пустой взгляд от живота, прикрытого льняным платком, гадая о том, кто пришёл. Шаги были слишком лёгкими. Значит… Данька появился в дверном проёме. Усы приподнялись вместе с уголками губ. А вот Лена смотрела на него иначе. Брови потихоньку сводились к переносице, глаза смыкались, но рот, как назло, отказывался выдавать слова, которыми Лена так хотела высказать своё недовольство. Вот только чем? — А где Билли? — первым спросил Даня, подходя к невесте, так и продолжая улыбаться. Лена снова дёрнулась. Брови подпрыгнули, а глаза округлились. — Лен? — Данька опустился перед Еленой на корточки, прикоснулся губами к животу, отодвинув рукой ткань в сторону, проехавшись пальцами по шершавой надписи: «Для дочери». — Ты чего? Я с тобой. — Ладони оказались рядом с руками девушки, которая так и смотрела на жениха странным взглядом. — Любимая, — протянул Данила, поднося её пальчики к своим губам. — Я приказал похоронить его в твоём поместье, — мягко произнёс Лоуренс, поняв, что Лена так и не отошла от казни Георга. Как же он ошибался. — Дань, — тихонько, боясь задеть его самолюбие, начала Лена. Даня поднял на неё счастливые глаза, поправил немного позу, сумев ненадолго остановить процесс затекания ног, промычал в сторону девушки, намекая, что он готов слушать. — Ты… — она остановилась. Даня так и смотрел на неё слишком радостным взглядом, даже не догадываясь, что невеста хочет спросить. — Лоуренс? Данька в мгновение изменился в лице. Рот приоткрылся, а усы опустились вниз. — Что? Откуда…? — он отвернулся от невесты, прикусил губы. — Билли прогово… — Твоя сестра, — голос повысился, но ненадолго. Лена снова чуть ли не до крови прикусывает губу, глядя на ещё пуще удивившегося жениха. — Линнет? — только и спросил он едва слышно, не меняя позы, так и продолжая смотреть на Елену снизу вверх. — Это же её поместье, — тихо. Очень и очень тихо сказала Елена. Данька снова дёргается. Губы дрогнули в немом вопросе, ругательстве, а может, и недоумении. Взгляд опустился вниз, на ковёр. Перебежал на кровать, на которой он и собирался спать, понимая, что сие ложе делила его сестра со своим мужем. — Лен, — резко повернул он голову на невесту. — Да, да… — он снова молчит, облизывая губы. — Мы с Георгом очень не хотели тебя впутывать в это дело. — Думаешь, — также робко и виновато отвечает Лена. — Я не знала, чем вы занимаетесь? — она скользнула по нему взглядом, как бы говорящим, что, если Даня принимал её за дурочку, то он сильно ошибся. — Лен. — Данька встал на ноги, очутился сбоку невесты, но долго стоять подле подлокотника не смог, поэтому уже через секунду Лена ощутила на своих плечах сильные мужские руки. — Я… — Проехали, — вымолвила она, запрокинув голову назад, упираясь макушкой в его грудь. Даня так и продолжал массировать её плечи, наслаждаясь теплом от невесты. Он тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Хотел ещё что-то сказать, но промолчал. Он знал, что Лена уже никуда не сможет от него деться. А она и не собиралась. Елена уже давно уснула, чуть повернув голову в сторону, к середине кровати. Руки лежали на животе, прикрытом теперь одеялом. А Даня не спал. Он лежал на другой половине постели, смотрел на Лену, иногда отводил взгляд на потолок. Из груди вырвался тяжёлый вздох. Голова сама собой повернулась в противоположную сторону от Смитт. Очи уже который раз за день сделались большими, словно Данила носил очки. На детской кроватке лежала простынка, которую, по всей видимости, в спешке забыла забрать... сестра. Кончик языка показался наружу, прошёлся по сухой губе, а Даня снова вздохнул, отворачиваясь от ложа племянника или племянницы? Парень приблизился к девушке, поцеловал её лоб, задержав губы на распущенных волосах Елены. Она не проснулась. Данька вновь вздыхает, вдыхая аромат тела невесты, что он уже успел выучить на все сто, прикрывает глаза и проваливается в сон. Мужская рука неосознанно накрывает женскую, пальцы сжимают небольшую ладонь, которая защищала малыша, сидящего в утробе матери, создавая для него ещё больший кокон безопасности. Линнет не спеша ела кашу, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. Не хватало соли, сахара, но ей было слишком плохо, чтобы жаловаться. — Испугалась, что ваши… — Твои, — будто не собеседнице, а кому-то другому сказала Линнет, проводя ложкой по тарелке. Елена замолчала, выпрямила спину и с вопросом и страхом, от которого Линнет захотелось всадить собеседнице кинжал в глотку, посмотрела на женщину. — Давай перейдём на «ты», — попросила Линнет, придерживая тяжёлую голову другой рукой. Она чуть не застонала. — Да, твои, — исправилась Елена, догадавшись, что лучше не нервировать лишний раз Коллинз. — Поехала к себе домой, но папино поместье забрали под эгиду власти, вот и… — Линнет хмыкнула, думая, что Смитт попросту испугалась, что люди отца и матери могут привести мать их внука на ковёр, и тогда-то Елене пришлось бы принять свёкров. Девушка сделала вид, что не обратила на смешок внимание и продолжила, также виновато и будто спрашивая у Линнет собственную историю. — Вернулась в Макабрию, долго ходила без крыши над головой, и вот наткнулась на этот район. Я снимаю у Харрисов уголок, — пожала она плечами. Линнет даже не посмотрела на неё, продолжая мучить кашу, которая теперь не хотела лезть в рот. — Недорого, — добавляла она, глянув на сына в колыбели. — Не думала, что они тебя бы приютили? — помешивая кашу, спрашивала Линнет. Елена удивилась. Ей казалось, что герцогиня её вовсе не слушает. Слишком пустыми глазами она смотрела на тарелку, слишком отстранённо отвечала. — Думала, да было уже поздно, — она кашлянула в кулак, наблюдая за реакцией собеседницы. Линнет оторвала взгляд от тарелки, посмотрела больными глазами на Смитт, опустила на стол руку, которой подпирала голову, с глухим стуком, из-за чего в ушах ещё сильнее зазвенело, поморщилась и произнесла: — Поехали со мной. Папа и мама будут рады видеть внука, — она всё же поднесла к губам ложку. Елена было помотала головой, но потом её лицо озарилось неким любопытством, она склонила голову вбок и спросила: — Линнет, а у вашего… твоего сына есть на виске голубые пылинки? Линнет вновь подпирает голову свободной рукой, жуёт ненавистную кашу, жалея, что вообще решилась варить завтрак в чужом доме, но глаза с немым вопросом на баронессу поднимает. — У Джона на левом виске, — Елена прикоснулась пальцами к своему, — есть какая-то голубая пыль. Я пыталась её смыть, но не получилось. Я думала, может, вы… ты знаете, что это, — снова снизила она тон, будто провинилась в чём-то. Линнет проглотила комок, убедилась, что каша назад не полезет. Мама что-то говорила в своё время про Ангельскую пыль. Якобы к ней приходил брат Вова. «Помни, Линнет. Помни», — снова проносится эхом в мозгу. И оставил на её пальцах часть себя. Видеть пыль могла только мама. Линнет никогда до этого не верила её словам, считая, что это была лишь сказка, которую материнский мозг сочинил специально, чтобы совсем не сойти с ума на фоне смерти ребёнка. Сегодня же она задумалась о правдивости рассказа. — Спроси у Владиславовны, — она отодвигает от себя тарелку, не в силах больше пихать в себя овсянку. Елена непонимающе качает головой. — Вот и повод встретить свекровь, — при этом слове герцогиня вспомнила свою. Когда она видела Маргарет в последний раз? На похоронах? Линнет отчётливо помнила поникшую свекровь, помнила, как нагрубила матери, хоронящей ребёнка, помнила, как подошла к ней после поминок, как извинилась, но та лишь недовольно поиграла желваками на своём грузном лице, больше похожим на морду свиноматки, и не приняла слова невестки. Линнет положила перо на стол, вновь пробежала глазами по посланию, которое она собиралась отправить по известному адресу, испытывая двойное чувство. С одной стороны, вроде как и правильно с её стороны налаживать контакт с Маргарет, тем более по прошествии 40 дней, но с другой… Как же ей легко было без упрёков свекрови. Но Линнет всё же опустила письмо в ящик на почте, развернулась на небольших каблуках, толкнула коляску с Вовой и пошла гулять с сыном по парку, наслаждаясь звуками природы.

«Маргарет, ещё раз простите меня за мои слова на похоронах. Я правда всё понимаю. Ваша боль в разы сильнее, чем моя, но давайте забудем старые обиды. У нас есть Владимир. Я буду рада, если вы решитесь приехать к внуку.

Линнет Коллинз»

Что Маргарет сделала с письмом, Линнет не знала и не знает до сих пор, но ей же лучше, если свекровь не будет навещать внука. Елена сделала вид, что слова Коллинз всего лишь шутка, но Линнет слишком серьёзно на неё смотрела. — Собирайся, — поднимается она из-за стола, покачивается на ногах. — Без меня ты никуда не пойдёшь, — строго произносит Томас, ставя на пол вёдра воды. Линнет вскидывает бровь, но неприятная пульсация снова не позволяет ей спорить. Пусть идёт. Бок ощутил тепло от его руки. Ей даже хотелось, чтобы Томас пошёл с ними.

***

Люциус лежал на прохладной скамье. Тонкий лучик дневного света проникал через небольшую щель в стене, в воздухе парил столб пыли, но человеку было не до него. Его не пугал холод подземелья, её темнота, мгла, окутывающая всё его тело. Его беспокоила рука. Ноющая рука, которая мирно покоилась на вздымающейся груди Ван Хельсинга. Люциус скрипнул зубами, когда под кожей пробежали тысячи мурашек. Плоть разрезали. Кожа рвалась. Кости ломались, перемалывались в труху. Тело ломило, стоило человеку хоть немного пошевелить чем-нибудь. Даже простое движение пальцем отдавалось ударом по больной руке. Снова нож. Снова клыки. Он чувствовал, как холодный пот пропитывает его когда-то белую рубашку. Чувствовал, как она неприятно липнет к спине, груди. Противная пульсация носилась от висков к ногам, пробиралась ко всем органам. Желудок жалобно завыл, требуя пищи, но Люциус бы при всём желании не смог бы взять в рот даже крохотный кусочек. Лишь бы не мясо. Нет. По телу снова прошла судорога. Люциус застонал, не надеясь привлечь к себе внимание. Его скулёж проносился эхом по темнице, оглушал пленника. Как же ему было больно. Почему он просто не может умереть? Люциус прикрыл глаза, глубоко задышал, пытаясь унять тянущую боль в пояснице. Не помогло. По спине словно ударили кувалдой. Рука опять стонет. Нож проникает под самые глубокие слои кожи. Кровь большими каплями падает с его лезвия, оставляя на полу крупные пятна. Человек прикусил губу, ощутив на языке сладость. Сладость человечины. Очаг быстро переместился. Люциус тяжело задышал. Зараза, которая только и могла проникнуть в его жилы, протекала по сосудам, проникала в желудок, скручивая его. Ван Хельсинг был готов выплюнуть собственный желудок. Его снова скрутило. Хотелось есть. Его тошнило. Он понимал, что стоит взять в рот хоть кусочек, его тут же вывернет наизнанку. Люциус глотнул воздуха, подавляя рвотные позывы. Ему хотелось, чтобы к нему хоть кто-то пришёл. Холодный пот выступил ещё сильнее. Человек попытался смахнуть его, но резкая боль обдавшая всё тело, заставила Люциуса замереть в лежачем положении. Он боялся даже бормотать под нос проклятия в адрес вампиров. Слишком больно. «Пусть хоть она придёт. Пусть убьёт. Я не хочу мучиться». Говорил его внутренний голос в периоды, когда нестерпимая боль пусть и ненадолго, но отступала. Люциус снова вдыхает противный влажный воздух, надеясь уловить носом ту небольшую струйку пыльного, уличного. Он закашлялся, приподнял немного тело, поймав очередной приступ, вынудивший его закричать. У него заражение крови. Кто знает, чем они кормят своего пса? Он умрёт здесь. Они так просто не отпустят его к матери и отцу. Он будет мучиться. До последнего мучиться. Ладрон даже не знает, что сейчас творится с братом. А может, это и к лучшему? Люциус снова закричал, разгоняя струйки пыли по обе от себя стороны. Человек стонет. Он даже не стесняется. Он стонет. Скулит. Молит Бога избавить его от мучений как можно скорее. Его мольбы были услышаны. Стук трости отдаётся эхом. Оглушает человека. Люциус даже не смеет перевернуться на бок. Больно. Слишком больно. Пусть убьёт за неуважение. Ему плевать. Лишь бы не болело. — Хочешь, позову врача. Он поможет, — она не спрашивала. Она утверждала. Люциус уже был готов увидеть этого доктора, но его ожидания не оправдались. — Что ты хочешь? — хрипит он, морщась от горького вкуса на языке. — О брате думал, — и снова не вопрос. Люциус открыл глаза, медленно повернул голову вбок, изо всех сил стараясь не выплюнуть челюсть. Комок был уже в глотке и силой давил на корень языка, требуя избавиться от себя. Человек снова вдохнул воздуха. — Напиши ему, скажи, как ты поживаешь. «Да, она издевается!» — кричал внутри себя человек. Он нахмурился, рука снова заскулила. На этот раз мучитель отложил нож и взял в руки молоток. Удар. Кость треснула. Ещё. Ещё трещина. — Или ты хочешь умереть здесь от заражения крови? — вскинула бровь женщина, опираясь на трость. Стояла Мэвис как никогда ровно, чувствуя всё своё превосходство над человеком. Она была хозяйкой этого места. Хозяйкой ситуации. От её решения зависело всё. И его жизнь в том числе. — Лучше умереть, чем лично вынуждать брата приехать в этот Ад, — попытался закричать Люциус, но вместо желаемого из его горла вырвался жалкий хрип. — Что ты там сказал? — Дракула взялась правой рукой за прут, выставляя напоказ одетое больше трёх столетий назад обручальное кольцо, наклонила ухо к пленнику, вслушиваясь в его тихий голос. — Лучше умереть, чем лично… — Я не глухая. Не кричи, — сурово перебивает она его, заставляя свирепо зарычать. Люциус ощутил, как кость превращается в муку. Медленно, но верно молоточек дробил её, перемалывал. Порошок бежал по кровотоку, закупоривал сосуды, кожа краснела, вздувалась, почти взрывалась от напряжения, царящего внутри охотника. — Если ты думаешь, что твоё тело похоронят… — посмеялась она. — Тогда мне тебя жаль. — Тоже съедите? — шипит он, но Мэвис его прекрасно слышит. Подземелье окутала могильная тишина. Даже вся та суматоха, творящаяся наверху, доходила до темницы лишь жалкими обрывками фраз, топаньем ног монстров и жужжанием насекомых. — Конечно, — наклоняется она к решётке, глядя сквозь прутья на человека, который хотел только одного. — И Ладрон никогда не узнает, что с тобой стало, — протягивала она, искажая рот в ужасном оскале. Где был Бобик? Где этот верный товарищ вампиров? — И тогда он сам приедет за ответами на вопросы сюда, — она стукнула тростью, оглушая и себя, и человека. Люциус испугался. Теперь ему стало по-настоящему страшно. Она же права. Чёрт возьми. Она права. Лад точно пойдёт сюда, если не получит хотя бы весточку от брата. — Не бойся. Ты мне нравишься, — говаривала Мэвис, даже не скрывая, что нравиться Дракуле опасно для жизни. — Поэтому умереть ты здесь не можешь. Тем более так. Как крыса, — она снова посмеялась, выпрямилась и теперь смотрела на лежащего мужчину сверху вниз. — Напиши Ладрону, пригласи его в отель, а я найду тебе врача, который вылечит тебя, — она ударила тростью. Люциус не отвечал. Страх перед смертью. Крысиной смертью. Овладел им сильнее, чем до этого желание попрощаться с жизнью. Он думал. Думал. Думал. Думал. Мэвис не торопила его. Она была уверена в его ответе. Она слишком хорошо знала, что такое настоящая братская любовь. Когда один брат любит другого настолько, что не может без него жить. Во всех смыслах этого слова. Женщина опустила брови. И снова она о них размышляет. — Я согласен. — Люциус поднимает на неё глаза. Мэвис снова приняла невозмутимость, стукнула тростью и удалилась за доктором Виолером Розмаровым.