Добрый доктор

Ему хотелось, чтобы руку отпилили, ампутировали. Смерть. Умирать он уже не хотел. Страх. Страх за брата, который наверняка приедет спасать Люциуса оказался сильнее, чем желание размазать голову о стену с такой силой, что мозги ещё долго будут вытекать из черепной коробки на радость вампирам. Уж наверное, они не прочь полакомиться внутренностями. И снова стук. И снова трость. Она специально изводит его. За что она так ненавидит его? Опять этот пёс. Эта наглая морда, с огромными клыками со стекающей с них кровью. — Вот он, — она остановилась напротив решётки и указала рукой на Люциуса. Виолер приспустил очки, рассмотрел в темноте человека. — Открой дверь, — сухо попросил доктор, приподнимая медицинский чемоданчик. Мэвис поспешила выполнить его просьбу, кивнув недавно приехавшему Хразу. Слуга попросился у Лукаса вернуться в отель, граф разрешил. Ключ зазвенел в могильной тишине, прерываемой хрипами из глотки Ван Хельсинга. Люциус смотрел на Розмарова пустыми глазами, видел лишь очертания доктора, подходящего к скамье. Виолер поставил чемоданчик с красным крестом на сырой пол. — Принеси мне табурет, — так же отстранённо просит он Дракулу. Та снова кивает Хразу, и через пару минут в камере оказывается табуретка. Доктор садится возле охотника, щурится, пытаясь увидеть во тьме хоть что-то, но, кроме чёрных кусков торчащего во все стороны мяса больше, ничего разглядеть не может. Мэвис щёлкает пальцами, подносит огонёк к Люциусу, освещая его вздувшееся лицо. Человек выглядел словно мертвец. Огромные круги под глазами, выступающие по щекам вены, переходящие в ещё более видимые сосуды на шее, глаза, налитые кровью и смотрящие куда-то за доктора, в него, в пустоту. Дракула хмыкнула, направив на пламя, синтезируемое собственным телом, всю энергию. Огонь стал в разы больше и теперь освещал не только лицо человека, но и его тело. Больная рука лежала на груди. Рваные куски плоти торчали в разные стороны, смешивались с остатками некогда белой кожи. Где-то проглядывались очертания костей, чудом не задетых собакой. Белая рубашка стала то ли красной, то ли розовой. То место, на котором покоилась конечность, насквозь пропиталось кровью. Жёлтые пятна под мышками, плавно перетекали в алый цвет на рукавах. Дракула стояла ровно, опираясь одной рукой о змеиную голову, а другую, держа выше собственной головы, чтобы свет от пламени падал на большую часть тела человека. Виолер покачал головой, опустился к чемоданчику, щёлкнул замком. Звук больно ударил по опухшим ушам Люциуса, разрывая барабанную перепонку на жалкие лоскуты. Доктор вытащил скальпель, нагнулся к руке человека. Люциус скрипнул зубами, но не смог сдержать себя от разрывающего собственную глотку и уши мучителей крика. — Не дёргайся. — Виолер сильно сжал его локоть, когда человек неосознанно отвёл руку от лезвия. — Мне нужно срезать это безобразие, — голос доктора был уставшим, потрёпанным. Розмаров тяжело вздохнул, поправил очки, но Ван Хельсинг снова ему не дался. Виолер отвернулся от него, посмотрел на вход в камеру. На пороге стояла Лидия, наблюдающая за лечением человека с явным презрением. — Принеси ему спирт, — твёрдо просит Розмаров, желая поскорее избавиться от бремени в виде человека, лежащего на скамье, в темнице отеля Трансильвания. Лидия хмурится, но спешит выполнить просьбу доктора. Она удаляется за спиртом. — Споить меня хотите? — хрипит Люциус, сглатывая горечь. — Если б кое-кто не дёргался, — парирует Мэвис, так и не шелохнувшись. — То не пришлось бы и спаивать, — она сделала паузу, а потом продолжила с ещё большей ненавистью ко всему происходящему, в первую очередь к себе. Кто ей мешал убить его сразу же? — Скажи спасибо, что метанола у меня нет, хотя, — посмеялась она, вызвав страх даже у Виолера, наблюдающего за искажением лица Дракулы с неподдельным интересом. — Потом ты будешь молить меня накачать тебя именно им, потому что не захочешь видеть, то, что я хочу сделать с… — она не успела закончить. В подземелье спускался кто-то. И этот кто-то был явно не Лидией. Слишком резво чьи-то ножки прыгали по ступенькам. За Эдуардом послушно шёл и Бобик. Мэвис выпрямилась, кивнула внуку, прося его не заходить в камеру. Теперь ей стало вдвойне ненавистно действо, разворачивающиеся в темнице. Он пытался убить её мальчика, а она вместо того, чтобы лишить человека головы будет играться его нервами, натянутыми как струны гитары, а может, и скрипки. — Бабушка, так что с ним? — ребёнок брезгливо ткнул пальцем в Люциуса, совершенно не обращавшего внимания на мальчишку. Стоял парнишка подле решётки, схватившись одной ручкой за прут. Бобик прилёг на живот, намеренно опустив морду на кроссовок вампирёнка, чтобы он никуда не смог пойти. Уши дёргались, глаза смотрели на человека, не слышавшего глубокого дыхания пса, готового броситься на Ван Хельсинга в любой момент. Лидия вернулась с бутылкой водки. Женщина передала её доктору, не переступая порог камеры. Баронесса вскинула бровь, заметив с края Эдуарда, наблюдающего за действиями Розмарова с любопытством, свойственным всем любителям природы, к коим относился и Эдик. Виолер подставил горлышко к губам человека. Люциус сомкнул их, завертел головой, надеясь не вкушать этанола, но доктор нагло просунул стекло меж его зубов, едва не отколов от верхних резцов кусочек. Ван Хельсинг морщился, но поглощал спирт, расслабляющий его тело, затуманивающий сознание, просто потому что не мог сопротивляться вампиру, наклоняющему бутылку под всё большим углом. Наконец, вся водка кончилась, и Виолер, выкинув бутылку в сторону Лидии, едва успевшей отскочить к Эдуарду, приступил к срезанию торчащих частей мяса. Стекло разбилось, но слух Люциуса уже отключился. — Слышала, что творится за стенами? — Лидия положила скрюченную руку на плечико Эдуарда не только для того, чтобы мальчишка не рванул на помощь Розмарову, но и чтобы не рухнуть на тонких ногах, начавших в последнее время сильно подкашиваться. — А что там происходит? — Эдик поднимает глаза на тётку, поправляет очки. Бобик дёргает ушами, вслушиваясь в речи женщин. — Гости говорят, что на Денниса готовится покушение, — как бы между делом бросает Мэвис, отрывая взгляд от действий доктора. Виолер аккуратно срезал куски мяса и бросал их на пол возле ног Дракулы. Мэвис собиралась по окончании работы собрать остатки и кинуть их Бобику, который уже сто раз успел облизнуться, так и не подняв морды с ноги друга. Лидия чуть отшатнулась от решётки, не ожидая услышать такого ответа. — А если его убьют? — попыталась продолжить диалог тётушка, но Мэвис её перебила. — Лилит решит, что делать с неверными, — так же твёрдо отрезала Мэвис, возвращая взор на Виолера, который краем уха слушал беседу двух Дракул. Доктор облизнул ниточку и вставил её в медицинскую иглу, наплевав на всю антисанитарию, царящую в такой своеобразной операционной. Виолер принялся сшивать кожу, чтобы хоть как-то убрать с глаз красное мясо. — Бунт нехилый такой будет, — продолжала Лидия, давя на нервы Мэвис. Дракула сильнее упирает трость в пол, едва не оставляя в нём круглую дырочку, пламя на мгновение озаряет всю камеру, даже слегка ослепляет вампиров, но не человека, лежащего под действием спирта. — Гости в твоём отеле возмущаются Ван Хельсингом, — вспоминает Лидия разговоры постояльцев, которые она случайно услышала, пока ходила за анестезией. — Скоро они поймут, что всё это ненапрасно, — хрипло посмеялась Мэвис. — Сейчас Виолер его вылечит, и он напишет брату письмо, — смотрит она на тётю, которая не до конца понимает к чему клонит племянница. — Зачем тебе два Ван Хельсинга? — Виолер обрезает нитку, наклоняется к чемодану и достаёт из него йод. — У меня внук, — до ужаса в простой манере говорит она. — Захотел пирожков с мясом, — она повернулась к Эдику, подмигнула мальчику, тот заулыбался. Бобик приподнял голову, осмотрелся, убедился, что другу никакая опасность не грозит, и снова положил морду на ребячью ногу. — А кто я такая, чтобы отказать своему мальчику? — выгнула бровь Мэвис, скользя горящими от предвкушения подачи пирожков на стол глазами по Лидии и Виолеру. Вампиры переглянулись, но не стали ничего говорить. — Эдик, мальчик мой, — обращается Мэвис к внуку. — Нарисуй плакат, напиши на нём, что скоро в отеле Трансильвания будут подавать пирожки с эксклюзивной начинкой — Ладроном Ван Хельсингом! — она ударяет тростью по полу, пробуждая тем самым Люциуса, который даже и не слышал разговор вурдалаков.

***

Он любовался её прямой спиной, её тонкими ногами, сокрытыми под толщей чёрных брюк, её волосами, убранными в стоячий хвост. Смотрел, как она не спеша, но уверенно идёт по дороге, зная, что придёт она к своему дому. Руку согревал крокодил. Пусть мальчику будет приятно играть сразу двумя рептилиями. Если надо, Томас купит ему ещё игрушку. Потом ещё игрушку. Завалит малыша зверушками, создаст для него настоящий зоопарк. Лишь бы его мать улыбнулась, глядя на счастливого сына. И ей приятно, и ему тепло. Линнет зацепила его практически сразу. И дело было даже не в статусе, правду о котором он узнал буквально на днях. Дело было в чём-то ином. В простоте какой-то. Не боязни говорить прямо. Она не стеснялась в выражениях. Говорила грубо, но по делу. Могла съязвить какому-нибудь его клиенту, который вдруг решит вне очереди прокрасться к бару. Но при этом свою жизнь, свою личность скрывала ото всех пьющих в «Тёмном коте». Теперь Томас понимал, с чем была связана этакая немногословность его клиентки. Потом она разговорилась. Стала часто упоминать сына. И тут-то сердце мужчины окончательно растаяло. Желающий взять на руки ребёнка, но при этом в силу природы неспособный его зачать, Томас решил во что бы то ни стало найти себе женщину, у которой уже есть чадо. И желательно маленькое. Не понимающее ничего. Смеющееся от крокодила, бьющего хвостом льва. Линнет подходила по всем параметрам. Есть сын. Сама неглупа. Сначала его симпатия была похожа на маленький ручеёк, мирно текущий по лесу, огибающий овраги, деревья. Потом это стал ручей, течение которого уносило его далеко-далеко в сладкие грёзы надежды, что Линнет увидит его тонкие намёки на прогулку по Макабрии после её очередной пьянки. Но одним ручьём водные просторы не ограничиваются. Теперь настала очередь речки. Тонкие намёки постепенно теряли свою тонину, превращаясь не в откровенные слова любви, симпатии, но уже имели куда большее значение, и не будь Линнет настолько пьяна, когда бармен осыпал её комплиментами, то, возможно, она бы уже давно увидела его интерес к ней, как к женщине. Томас уже не вскользь говорил о её красоте и души, и тела, а прямым текстом сообщал Линнет, что она выглядит довольно-таки хорошо или наоборот чересчур плохо, на что женщина только смеялась, что давало Томасу понять, что её нисколько не задевает его правда. Она любит правду. Она не собирается обижаться на него. Этого-то ему так не хватало с другими особами. После встречи с Ван Хельсингом речка превратилась в огромную реку, сносящую на своём пути все преграды и препятствия, которые могли бы помешать Томасу добиться её. Он решил действовать прямо. Без намёков. — Знаешь, я вообще очень даже хорош в постели, — прыгал он за ней по кочкам, которые Линнет умело обходила, прекрасно зная особенности данной дороги — финишной прямой перед входом в её поместье. — Да? — как бы удивилась она, мельком вспомнив их разговор о болезни Харриса. — Да, — передразнил её мужчина, поравнявшись. Захотелось доказать ей свои слова. — Ну-ну, — протягивала Линнет, наблюдая вдалеке свет из окон своего особняка. Няня наверняка недовольна проведённым днём не у себя дома. — Знаешь, у меня есть одна мечта. — Томас даже обогнал её, встал спиной к воротам поместья, улыбался во весь рот, приподнимая пышные усы чуть ли не до неба. — Мечта — это не то, чем надо гордиться. — Линнет достала сигарету. — Цель. У каждого, Томас, должна быть цель, — она закурила, вглядываясь сквозь дым на крышу поместья. — А какая у тебя цель? — съязвил Харрис, похлопав себя по карманам в поисках спичек. Линнет выдохнула клуб дыма, посмотрела на небо, застланное тучами, вздохнула, вернув взор на довольного беседой мужчину. — Фабрика, — только и произнесла она, уловив краем уха возвращающуюся к ним Елену, отошедшую покормит малыша. Коллинз поспешила потушить сигарету о ладонь. — Ты для себя или для сына? — продолжал допрос Томас, беря инициативу вести женщин к поместью в свои руки. Он шёл чуть ли не вприпрыжку, радуясь, что ему наконец удалось вывести её на трезвый разговор, приближался ко входу. — И так, и так, — ответила многим позже Линнет, что Томас даже не сразу понял, к чему она это сказала. — А тебе-то что? — снова грубила она. — Ну зачем ты так? — повернулся к ней мужчина, опустив брови и вытянув крокодила вдоль ноги. — Что так? — выгнула женщина бровь, обходя Харриса, чтобы на правах хозяйки первой зайти на территорию поместья. — Грубишь. Если я добрый, — искривил губы в странной усмешке, напоминающую неудачную пошлую шутку, Томас. — Это не значит, что я не могу стукнуть кулаком по столу, — он ударил ворота, скривившись от боли, прошедшей от костяшек пальцев до самой ключицы. — Тебе не идёт, — просто ответила Линнет, вступая на свою землю. Томас поднёс горящий кулак к губам, подул на него и поспешил догнать Коллинз, так как боялся, что она сейчас передумает и закроет дверь в поместье прямо перед его носом. Елена трусцой догоняла вампиров. — Передо мной вообще не одна женщина на коленях стояла, — хвастался Томас, войдя в дом. Слева находилась дверь, ведущая в столовую, где сейчас сидел Лукас с внуками. Лилит приложила палец к губам, впрочем, дед и не собирался показываться дочери и её спутнику на глаза. — Что б я да ноги перед тобой раздвинуть? — издевалась Линнет, выгибая бровь, но так и не показываясь в поле зрения отца. — Ни в жизни, — улыбалась она, специально дразня Томаса. Мужчина поддержал её настроение, выдав следующее, что едва не выдало присутствие Лукаса — вампир еле сдержался, чтобы не закашляться, после того, как подавился слюной. — А вчера? — бровь полезла наверх, рот искривлялся в самой извращённой улыбке. — Никто до тебя передо мной так не раздевался. Лилит прикрыла рот рукой, подавляя смешки, перемешанные с удивлением. Такого от тёти она никак не ожидала. — Чего? — нагнулась к нему Линнет, пытаясь вспомнить: а было ли то, что Томас сейчас так рьяно пытается доказать на самом деле. Видимо, пить пора было бросать. — Я б даже сказал, что так быстро, — приподнял он вверх указательный палец, делая сильнейший акцент на последнем слове. — Не раздевался. — Томас, — протягивала Линнет, покачивая головой. — Тебе очень не идёт пошлый юмор. Мужчина вздохнул, виновато опустил глаза, понимая, что отчасти Коллинз права. Харрис сжал кулаки, посмотрел на Линнет, ожидавшую от него ответов. — Я тогда… — медленно начал вампир, теряя последнюю ниточку надежды, что он сможет показать ей своё истинное к ней отношение. — В общем, вот, — он протянул ей крокодила, разглядывая паркет. — Сам вручи, — ответила Линнет с ноткой грусти. Ей хотелось увидеть реакцию сына. И похоже не только сына. Вурдалаки прошли к лестнице впереди, мелькнув в дверном проёме, ведущим в столовую. — Мама! — позвал Линнет Вова, которого до этого дедушка попросил молчать. Женщина повернула голову на племянницу, отца и сына. Томас замер рядом с ней, склоняя голову в лёгком поклоне и шепча себе под нос неровное «Здрасте».

***

На каменный пол поставили миску с едой. Люциус с трудом открыл глаза, простонал что-то невнятное себе под нос, медленно повернул голову на звук, скривившись от скрипа собственной шеи. Перед ним стояла Мэвис. Она, впрочем как и всегда, была невозмутима. — Поешь, тебе ещё письмо брату писать, — она указала на миску с каким-то мясом. — Не бойся. Это тушёнка, — сухо замечала она, заметив на лице пленника отвращение, которое легко могло перейти в рвоту, а отскакивать от Ван Хельсинга, дабы он не замарал полы её платья и плаща, Мэвис не собиралась. — Из кого? — Люциус попытался пошевелить рукой. На тянущую боль, которая теперь была чем-то поверхностным, наслоилось жуткое похмелье, вызванное анестезией в виде водки. — Свинина. — Мэвис вздохнула. — У меня Гоша делает, — она провела взглядом по маленькой камере, удивившись ровности камней. Ей думалось, что во времена одиночества, когда человека никто не навещал, он рисует на стенах, дабы скоротать время. Но ни одной линии, перечёркивающей несколько других, она не обнаружила. Люциус захрипел, бормоча себе под нос что-то вроде проклятий. — Я тебе уже говорила. Повторять не буду. — Мэвис сделала шаг к человеку, протянула ему руку, но он отказался от помощи, и, протяжно застонав от свинца в отёкших ногах, сел на скамье. Люциус опустил подбородок на грудь. Прокашлялся, сплёвывая на туфли женщины слизь. Дракула только чуть повела бровью, отвернувшись от приходящего в себя человека. Перед глазами всё закружилось. Потолок и пол поменялись местами. Жуткий гул из тысячи голосов наверху, которые-то до подземелья доходили лёгкими тенями, вынуждал закрыть кровоточащие уши. Люциус запустил в раковину один палец, попытался прочистить проход, но звон только нарастал. Человек опустил пустой взгляд на перебинтованную руку. — Виолер Розмаров, — легко и непринуждённо отвечала на немой вопрос, застывший в поднятых на женщину очах, Дракула. — Его благодари. — Мэвис нагнулась к тарелке, поднесла её к сидящему на скамье человеку. Люциус дёрнулся, не сводя безумного взгляда со спокойного лица Мэвис. — Ешь, — она сунула миску ему в здоровую руку. — Только не спеши, иначе придётся твоей, — она вскинула бровь, глядя на когда-то белоснежную рубашку, — чистейшей одеждой вытирать твою же блевотину. — Я думал, ты воспитанная женщина. — Люциус поднёс миску к носу, принюхался. Пахло свининой. Хотя, человек по вкусу, как свинина. Может, она опять его обманывает? — Клянусь всеми своими внуками — это свинья. Боров, — бросала она, пока Люциус с недоверием опускал к миске лицо, чтобы взять на зуб кусочек мяса. Человек подавил сердцебиение, ускоряющееся по мере того, как он жевал свинью. Или человека. Какая к чёрту разница? Тогда он знал, что кормят его Джонни. Сейчас же один хрен разберёшь. Лёгкий сладковатый привкус оседал на языке, но человек решил, что это особенности местной кулинарии. Ага, главное, чтоб правда боров был. В голове возникло давнее воспоминание, которое Люциус всегда пытался забыть, как страшный сон. Хотя, по сравнению с тем, что сейчас с ним творится, съесть на спор с братом лягушку было не так уж и страшно. Люциус и Ладрон были тогда совсем юнцами и плавали по свету, занимаясь перевозками пассажиров и грузов. Братья пришвартовались в Париже, сошли на берег и поспешили отведать местную кухню. Избегая сотни красавиц, зовущих двух белобрысых парней уединиться, отговаривая в первую очередь Ладрона от этой авантюры, Люциус дошёл до «Серебряной башни». Как эти двое оборванцев, пусть и с известной фамилией, но с подпорченной репутацией мировых охотников на нечисть, попали в один из самых дорогих ресторанов столицы любви, Люциус уже и не вспомнит. Слишком большой след оставили на нём следующие события. Люциус сидел возле окна, любуясь видами города. Он бегал глазами по Собору Парижской Богоматери, пока его брат — Ладрон — с усердием выбирал им ужин. Естественно, Ладрон не мог отказать себе в удовольствии не взять выпивки. На стол уже принесли одну из лучших бутылок вина, которое через пару секунд вовсю плескалось в бокалах у моряков. — За наше «Наследие», — с лёгкой иронией произнёс юнец, поднимая бокал. Люциус поддержал его, возвращаясь к Notre-Dame de Paris. Моряк не спеша потягивал полусухое вино, даже не видя, что Ладрон уже давно листал меню, оформленное под большую книгу — сборник произведений Виктора Гюго. — Нам вот это, пожалуйста, — ткнул юноша пальцем в название блюда, подмигнул брату, мол, всё хорошо, ужин на мне. — Так, как ты хочешь вернуть наше доброе имя? — начал он разговор, который уже давно назревал. Особенно после смерти отца. Люциус вернул взор на брата, пройдясь им по парню как наждачкой по дереву. — Не знаю. Но я думаю можно найти способы, — он провёл рукой с бокалом на большое окно, указывая им на Собор. — Не понял? — скривился Ладрон, но он не смог долго смотреть на профиль брата, поэтому решил пройтись глазами по обстановке. Круглые столы, покрытые белоснежной скатертью, ломились от изысканных блюд, которые разодетые официанты подносили дорогим, во всех смыслах этого слова, гостям. На многих столах стояли свечи. Некоторые из них горели, создавая романтическую атмосферу для парочек, другие же экономили свой воск. Тут и там слышались высокопарные беседы местной интеллигенции, по сути не несущие в себе большого смысла. Обсуждали пасмурную погоду, накрывшую Париж на неделю, собачку месье Мартина, которая сбежала и попала под колёса машины-убийцы, детишек миссис Бернард — больших шалунов и затейников, не желающих грызть гранит науки. Ладрон вернул глаза на брата, заметив краем глаза идущего к ним официанта. На подносе дымились две тарелки супа. Причём супа были разные. — Горбун жил здесь, — умничал Люциус, но Ладрон только хмыкнул. — Думаешь, — протягивал он, пока официант ставил на стол луковый и лягушачий супа. — Мы сможем, найдя звонаря, выйти на след вампиров? — тихо посмеялся Ладрон, не желая привлекать к себе ещё больше внимания. Многие гости украдкой поглядывали на Ван Хельсингов, смотрели на их потрёпанные одежды, шептались, спрашивая себя, что братья забыли в таком заведении. — А почему нет? — А ты докажи, — нагнулся к нему Ладрон, поставив по обе стороны от тарелки ладони. — Считаю до трёх, — вернулся он в прежнее положение. — Иначе ешь лягушку, — кивнул он на суп перед собой, складывая руки на груди. — Раз. Два. Три, — быстро закончил он отсчёт, даже не дав Люциусу открыть рта. — Для родного брата даже лягушки не жалко, — он прищурился и пододвинул тарелку к парню. Человеку потом было очень плохо. Он стоял, склонившись над унитазом, в туалетной комнате, пока Ладрон барабанил по двери, принося брату тысячи извинений за то, что позволил этим французам накормить Люциуса лягушкой. Тогда Люци было не смешно, зато сейчас, с большим аппетитом поедая то ли свинью, то ли человека, Ван Хельсинг с улыбкой вспоминал данный эпизод. Мужчина был готов отдать всё, что бы есть один только лягушачий суп, но не Джонатана. Закончив с многострадальной трапезой, Люциус откинулся на холодную стену, рыгнул, наслаждаясь заполненным желудком. Мэвис оторвалась от решётки, к которой она прислонилась, пока человек ел свой обед, и полезла за спину, доставая оттуда лист бумаги и карандаш. — Пиши, — она протянула набор Люциусу. Тот посмотрел на неё сытым, но при этом отдающим ужасом взглядом. Видимо, его тонкая надежда, что Мэвис смиловалась и просто так, Люциус ругал себя за такие мысли, накормила его очень даже хорошей тушёнкой, оборвалась. — Что писать? — спорить он не собирался, смирившись с участью безвольного пленника, задача которого — спасти свою шкуру. — Правду, — улыбнулась Мэвис, глядя, как Люциус кладёт лист на скамью, нагибается к ней и начинает выводить корявым почерком слова. Женщина щёлкнула пальцами, облегчив его участь хоть немного и осветив письмо. Мэвис покинула темницу, перечитывая послание брата брату, обернулась на пронзительное кашляние человека. Люциуса всего скрутило, он сплюнул на пол сначала желчь, а потом чуть ли и не сам желудок. Дракула вскинула бровью: неужели фирменная тушёнка её сына с добавлением того самого секретного ингредиента, про который Гоша никому не говорил, так отразилась на организме человека? Да, слабый вид. Слабый. Женщина поплыла, опираясь на трость, из подземелья, оставляя охотника один на один с его остатками пищи. Люциус поднял грозный взгляд на вампиршу, вытер рукавом остатки рвоты с губ: — Сука, — только и прохрипел он, решив для себя: есть из рук вампиров нельзя.