***

У Аякса пустота в глазах клубится туманом, не отражающим свет. — Капитано! — рычит несколько устало Сандроне, хотя одиннадцатому искренне чудится, что злобно верещит. — Это чаепитие, какого хиличурла ты опять притащил свою погань?! — Тарталью или алкоголь? — чопорно уточняет Синьора, фыркая в изысканную чашку. Коломбина улыбается. — Я выпил чай, — спокойно отзывается первый Предвестник, указывая на собственную чашку, выкрашенную узором под сумерскую розу — подарок Субретки, щедро сдобренный иронией Розалины. — Не сидеть же с пустыми руками? С его логикой трудно спорить. Марионетка ворчит, разливая по чашкам Арлекино и Коломбины новую порцию чая, а Аякс втягивает голову в плечи. Это его второе чаепитие в обществе четырёх Предвестниц и одного Капитано — честно говоря, он бы и носа не сунул на подобное… мероприятие, если б не был силком захвачен мужчиной у штаба. Предвестником Аякс стал недавно, ему всего семнадцать, и боевая натура слегка пасовала перед суровостью здешних женщин, хотя первые ростки соперничества наклюнулись ещё до вступления в ряды Фатуи. Да, однажды он хотел бы сразиться с ними всеми, однако… чаепитие? В их обществе? Что они будут пить, чай с ядом Пустынников? Или яд припасён исключительно для него? Аяксу кажется, что все здесь его по меньшей мере презирают. Он поднимает голову от своей полной кружки и случайно заглядывает прямо в плотную темноту за маской первого Предвестника. И темнота эта внезапно словно рябью идёт — одиннадцатый чётко видит синие глаза, внимательно за ним наблюдающие. А затем Капитано подмигивает. Челюсть отваливается. Это же… первый. Капитан. Сильнейший. Его образ фигурировал во всех влажных мечтах Аякса о славных битвах, и ожидания были соответствующие: Капитано, очевидно, серьёзен и суров. Парню, должно быть, показалось. Выражение лица Аякса, видимо, забавляет, потому что мужчина щурится и едва уловимым движением наполняет чашку в цветочек янтарной жидкостью из появившейся неизвестно откуда бутылки. Одиннадцатый, продолжая откровенно пялиться, тянется в её сторону. — Чайлд, — гудит Капитано, и бутылка снова исчезает в никуда. Вместо неё под носом Аякса оказывается бокал с напитком ярко-красного цвета. — Пробуй. — Вот от тебя подобного не ожидала, Капитано, — замечает Розалина. — Хм. — Тем более, на чаепитии, — добавляет Сандроне. Пулония за её спиной наклоняется, вручая девушке новую порцию горячего чая. — Мальчик должен быть готов к жизни, — поёт Коломбина, ведомым только ей способом обращая лампы над головой в парящие огоньки, словно бы источающие лунный свет — атмосфера становится то ли зловещей, то ли загадочной. — Лучше уж под нашим надзором, чем в ближайшей подворотне, не правда ли? Это же не обычный набор Капитана, сравнимый по градусу с Первозданным огнём, — задумчиво добавляет она. Аякс краем уха слышал о любви первого Предвестника к коллекционированию крепкого алкоголя, от дороговизны которого сводит скулы в целом и лицо Панталоне в частности. В то, что Капитано — алкоголик, он поверит сразу после известия о том, что мастер Скирк решила Аякса усыновить, однако при взгляде в чашку мужчины горит глотка. Каким-то образом одиннадцатому удаётся приметить, как Арлекино, тихо фыркнув, вытаскивает из-под стола ту самую бутылку, незаметно выливает содержимое в свой чай, после чего контрабанда вновь блестит боком у Капитано под шубой. Аякс чувствует, как зарождается в груди истеричный смешок — может, над ним издеваются? Глаз Капитана вновь не видно, и парень всё же прикладывается к бокалу. На язык будто вылилось солнце и свежий ветерок с привкусом винограда — Аякс судорожно выпивает всё до капли и тупит в стол. — Мондштадтское вино, — негромко сообщает первый Предвестник, пока Сандроне выясняет, какого руинного механизма коньяком теперь несёт не только со стороны цветастой кружки. — Первое, что я попробовал. Одиннадцатый и представить не мог, что опробует свой первый алкоголь с подачи Капитано. Не то, чтобы его не пытались споить сослуживцы, однако как-то не до этого было — Аякс жаждал битв, а не мигрени среди пьяных тел. Вино же, которое дал ему Предвестник, кажется, вообще не предполагало головной боли — оно было лёгким и свежим, вкусным, вселяющим бодрость. Но мужчина отнимает у Аякса бокал, когда тот начинает глупо улыбаться и вливаться в беседу, что представляется парню несправедливым. Мондштадтское вино с полпинка становится его любимым на обозримое будущее, а Капитан чересчур благородствует. То, что вино это прочно сплетается у Аякса в голове с образом первого Предвестника, и что означают его глаза — синие-синие глаза со зрачком в виде четырёхконечной звезды, — доходит до парня много позже. *** — Капитано-о! — рычит Сандроне. — Думаешь, я не пойму? Аякс гордо захлопывает дверь и лицезрит Марионетку, нависшую над Капитаном — весьма забавное зрелище, если учесть, что она ему ростом ну может чуть выше пояса. Тот спокойно тянет чай из кружки в цветочек, поднеся её к закрытому тьмой лицу. — Это ребячество! Тебе сколько лет? — не успокаивается девушка. — Он же мне выплаты урежет! — Это моя идея, — вклинивается одиннадцатый, частью выступая в защиту Капитана, частью надеясь, что таким образом Сандроне прекратит сверлить его самого злобными взглядами и, наконец, перейдёт к действиям. — Да мне насрать! — ярится Марионетка. — Исполнение чьё? Все пятеро замирают, расслышав за дверью бормотание — в штабе Предвестников звукоизоляция отменная, так что, вероятно, находящийся с той стороны на самом деле выражается громко. — Уже! — рявкает Сандроне. — Пф-ф, — булькает чаем Арлекино приглушённо, а Коломбина смеётся в голос. — Это Пульчинелла, — успокаивает Аякс, плюхаясь на стул по левую руку от Капитано. — Он шёл с северного крыла, когда я клеил плакат. — Мне стало намного легче, — язвит седьмая Предвестница. — Детский сад. А ну иди снимай! Аяксу двадцать. Вчера, после очередной провальной попытки вызвать Капитано на дуэль, ему с горя пришла идея, способная разрядить атмосферу первого со дня смерти Синьоры чаепития. Не то, чтобы Предвестник чувствовал по этому поводу какие-то особые чувства, да и не то, чтобы его сильно заботил эмоциональный фон своих коллег, просто… во-первых, это весело. Во-вторых, это позволяло вернуться к Капитано и побыть в его обществе чуть дольше. Одиннадцатый не заострял внимания на том, что выковыривает из бытия крупицы фактов о первом Предвестнике чуть ли не с той же почти безумной жаждой, что и поиск битв — задача эта сложная, потому что Капитано, казалось, обнесён непреодолимыми стенами толщиной километр каждая. Добраться до его сути почти невозможно, но Аякс считал, что в мире этом нет ничего невозможного, а преодолевать трудности он умеет. Так что факт, что Капитано умеет рисовать, стал одним из тех самых крупиц правды. И сейчас этот факт очень пригодился, так как идея требовала портретов. Дотторе, Панталоне, Скарамуччи и Пульчинеллы. Желательно, гиперболизированных. Ну то есть этих четверых никто на чаепития не приглашал, а сами они не могли не знать о небольших встречах. Вывесить на дверь места сборища плакат с их рожами и надписью «вас не ждут», что Аякс размашисто приписал своим самым красивым почерком, было лучшим способом подъебнуть, а некоторым фигурально средний палец показать — к Пульчинелле у одиннадцатого хоть уважение имелось. Странно, но Капитано и слова против не сказал — только кивнул на просьбу, выдал вино, сел у стола и справился на ура. Вечер, омрачённый срывом сражения, вышел на удивление приятным и умиротворённым. Аякс потягивал вино, глядя, как работает первый Предвестник, и почему-то представлял его в полях Мондштадта — залитого солнцем, сильного, быстрого… свободного. С синими-синими глазами. — Можно я это себе возьму? — вдохновлённо интересуется одиннадцатый, срывая с двери плакат — соблазн оставить его, дабы Сандроне бомбанула и устроила драку, велик, однако отчего-то желание забрать себе нечто, связанное с Капитано, сильнее. — Конечно, — отзывается тот. Оба идут по коридору штаба. Развилка, где их пути расходились, уже за поворотом, и внезапная мысль заставляет Аякса споткнуться. …почему ему так важно хранить у себя следы Капитано? Нет, он восхищался им, с детства, он хотел быть таким же сильным, даже сильнее, хотел признания от него, отчаянно хотел битвы с ним, но… почему? Первый неуловимо хватает одиннадцатого за локоть. Аякс совершает неграциозный пируэт и падает Капитано на грудь, как тупая девица из инадзумского романа. Парень — длинная рыжая шпала с сухой мускулатурой, со стороны не кажущейся внушительной, но его скачки роста всё равно и близко не сравнятся с длиной мужчины. Так что Аякс, уткнувшись подбородком в капитанскую грудь, смотрит в тьму за маской снизу-вверх и глупо моргает. Точно тупая девица из инадзумского романа. За эту долгую секунду, пока Капитано не оторвал от себя младшего Предвестника, тот чувствует идущий от него холод и аромат — свежий, морозный. Чувствует силу. Чувствует смерть. И продолжает абсолютно тупо моргать, не отрываясь от гипнотизирующей тьмы. Его к нему тянет магнитом. Аякс не слышит, что Капитано ему говорит до тех пор, пока Предвестник не шагает вперёд, заставляя парня вжаться спиной в холодную стену. Чуть наклоняется. Дыхание перехватывает. — Аякс, — его голос отдаётся вибрацией в черепе и ледяном воздухе коридора. — Не надо. *** — Капитано!.. Рычание проносится эхом. Аякс вздрагивает, и бокал с мондштадтским вином опрокидывается на молочного цвета скатерть; ярко-красное пятно расползается, пропитывая ткань и напоминая кровь. Нравоучений не следует. Одиннадцатый поднимает голову и натыкается взглядом на дурацкую чашку в цветочек. Автоматически смотрит чуть вправо в поисках сверкающего бока «контрабандной» бутылки, но находит лишь пустой стул. Тишина мёртвая. Все чашки наполнены в ожидании своих хозяев. По другую сторону стола — изящная, Синьоры, правее — забавная, похожая на бутон розы, Коломбины. Сандроне задумчиво стучит кончиками пальцев по столешнице над своей, глядя в метель за окном, и глаза её неправильные, безжизненные… как у деревянной марионетки. Арлекино спокойно пьёт чай чётко отмеренными глотками. Аякс вновь переводит взгляд на чашку в сумерскую розу. Чай в ней давно остыл. Парень поднимает свой бокал и вдруг понимает, что он не вернётся. Понимает не после сообщения Пьеро. Понимает не после посещения опустевшего дома. Не после визита к ледяному трону в богами забытой глуши Натлана. Только сейчас. Капитано больше не вернётся. Одиннадцатый Предвестник твёрдой рукой наполняет свой бокал мондштадтским вином и одним глотком осушает его. На язык льётся солнце и ветер, и в ветре этом сильный и быстрый воин с синими-синими глазами мёртвой нации, противостоящей богам. А затем он рассыпается в пыль. Аяксу двадцать два, и больно так, что он не успевает сдержать мимолётный тихий стон, сорвавшийся с губ. Голову тянет к земле, кости ломит, и бокал вновь катится по столу. На плечо опускается прохладная ладонь и чуть сжимает, но Арлекино не смотрит в его сторону. Он поднимается твёрдо, шагает уверенно, но, закрывая за собой дверь, сгибается пополам — по жилам, казалось, течёт смертельный яд, и Аякс не может вспомнить муки сильнее. Ни в Тейвате, ни в чёртовой Бездне. Раненным псом одиннадцатый мечется по коридорам штаба. Его заносит на поворотах, и больше всего на свете он хочет конца этой боли. Этой неожиданной, выворачивающей наизнанку боли по человеку, который… не особо-то его и замечал? Аякс… не надо. — Не надо, — бормочет Предвестник. Не привязывайся. Не надейся. Не фантазируй. Не… Поздно, — тупо думает Аякс. — Поздно. Какова ирония осознать всё только сейчас? Парень смеётся, ржёт так, что с потолка падает паук и, судорожно перебирая лапками, мгновенно скрывается в конце коридора. Не замечал ли? Так ли его презирали? Так ли не любили? Он видит, как Коломбина наливает ему чай, напевая под нос песню, что когда-то пела на ночь его мать. Видит, как ершится — даже это выходило у неё грациозно, — Синьора, отвлекая на себя недовольного косяком Аякса Пьеро. Видит, как рисует по его просьбе Капитано, видит, как он наблюдает за его тренировками, видит, как треплет по макушке Тевкра, слышит тихий смех и негромкое предупреждение. …он был не совсем таким, каким его представляют. Он силён, он благороден, он быстр и смел. Он собран и сдержан… он умел говорить так, что с первого и второго раза не поймёшь, что сказанное — искусно завуалированный стёб, и исчезал прежде, чем собеседник осознавал, что его развели. Он мог вывести из себя Пьеро так, что прилетало кому угодно, но не ему… Он бывал нервным, он мог замолчать посреди разговора или почти неслышно бормотать что-то себе под нос. Он ничерта не джентльмен. Он… Аякс вываливается из дверей штаба как был, без шубы. Останавливается, поднимает голову и, приоткрыв рот, пялится невидящим взглядом в невероятной красоты северное сияние. Он любил его. Величина и безбрежность одиночества, сдавившего сердце в ледяных тисках, оглушает. Предвестник опускается на колени, не чувствуя холода, и сжимает зубы, давя горестный вой, дравший глотку когтями Гончих Разрыва. …он почему-то считал Капитано вечным. Он был всегда — задолго до рождения Аякса, всю его жизнь и, наверное, после тоже будет?.. Честно говоря, о смерти первого Предвестника он не думал так же, как и о своей. Первое казалось абсурдом, второе… Какова, Бездна подери, ирония — оказывается, он рассчитывал идти сквозь века плечом к плечу. Равными. Непобедимыми. А теперь он должен поставить этот мир на колени в одиночку. У Чайлда чёрная дыра в глазах пульсирует тьмой, поглощающей свет.