Последнее дело Уэнсдей

Грудь раненого зверя ходила ходуном, грязные когти скребли слякотную землю, а пожелтевшие глаза затравленно-вызывающе окидывали взглядом верхушки деревьев под ночным небом. В свете прожекторов Энид билась всем телом о жёсткий невод, наброшенный сверху и приковавший оборотня к мокрой после дождя поверхности. Наконец из глубин толпы вышла маленькая фигура в привычно-тёмном плаще и подошла к поверженному вервольфу. — Здравствуй, Энид. Сиплость в голосе не скрыла те самые нотки, что безошибочно угадала Синклер ещё года три назад — во времена, когда против оборотней впервые ввели меры, исключившие их народ из полноправного общества. Тогда именно Уэнсдей, придя в их пёструю комнатку под крышей, сообщила то известие — и сделала именно таким голосом. Одновременно скорбным, извиняющимся и... властным. Энид не осуждала. Аддамс пришлось пойти на это, и они обе это знали. Сумрачная нежить, столь похожая на обычных людей, вполне могла вписаться в их толпы, но только при одном условии. Сотрудничать. И Аддамс сотрудничала. В первый год после выпуска она устроилась на работу в специальный отдел, созданный каким-то непонятным ведомством с более чем понятными целями. Первым в её списке был Перси. Его пристрелили, когда монстр пересекал границу Румынии. Пытался ли он по примеру прочих нелюдей найти убежище в легендарной Трансильвании, никто не знал. Уэнсдей тоже не интересовалась. А дальше. Дальше были все остальные. Энид не знала подробностей, а если бы выдалась возможность, вряд ли бы спрашивала. Что ж, теперь она могла лично узнать концовку очередной истории. — Привет, Уэнсдей. Возвращение в свою истинную форму, разумеется, едва ли принесло облегчение, но поговорить было нужно. Волки не говорят. С другой стороны, кто станет слушать?! — Мне жаль. Прости. Голос Уэнсдей не дрожал. Не подрагивали кулаки, не вибрировал пистолет в её руках. При желании Аддамс могла бы оказать сопротивление раненой волчице, но на это им было плевать. Каждый агент должен иметь при себе огнестрел. Для нежити исключений не делалось. — Я не знаю, что сказать, Уэн. И это правда. О чём говорить, когда всё уже понятно, а слова и так ничего не передают. Будь на месте брюнетки кто другой, Синклер просто потребовала бы сделать выстрел. Но та ей не чужое существо. Даже теперь. Тем более теперь. — Ты последняя, Эни. Больше никого. На последней фразе её голос дрогнул. Энид прикрыла глаза. Держать их открытыми уже не было мо́чи, а смотреть, как катятся слёзы по щекам лучшей подруги, не очень хотелось. Удивительно. Били прожекторы на полную мощность, а каплю жидкости на бледной коже она разглядела бы лучше некуда. Пусто. Мозги как будто не смогли сгенерировать никаких образов. Ни старых, ни тем более новых — только темнота да свет через веки. Даже телесные ощущения отошли на второй план. С другой стороны, это законно. Все мысли уже передуманы, все воспоминания отсмотрены, а все попытки провалились. Впереди окончательная темнота. — Давай уже там. Стреляй, вот она. — Слушаюсь. Никакого неповиновения в голосе. Однако она точно знала, слушаться их Уэсндей бы не стала. Просто сделала вид, ведь иначе те ополчатся и на неё, и на её семью. Щёлкнул затвор. Или что там щёлкает в этих пистолетах. Энид не разбиралась в оружии, зато хорошо разбиралась в подруге. И когда та вновь заговорила, моментально распознала в этих звуках жалобно-просяще-подбадривающие ноты. — Энид. Спокойной ночи. Рёв? И та улыбнулась. Каждую ночь в Неверморе они засыпали, обмениваясь одной и той же фразой перед сном. Сначала брюнетка отключала лампу на своей стороне комнаты и бросала вопрос подруге, а затем та ложила смартфон под подушку и ласково отвечала. А затем спальню, школу и всю округу оглашал тонкий, но тут же набиравший силу рёв, на который моментально откликались вервольфы в округе. И они обе засыпали под крышей. Теперь других сородичей нет. Есть только они. А очень скоро изменится и это. — Уэнсдей. Открыть глаза. Облизать губы. Посмотреть на фигурку подруги, сфокусировать взгляд и поймать её взор. Улыбнуться глазами. Так, как умеет только она. Так, чтобы распознала только та. — Спокойной ночи. Да, это шалость. Последняя шалость блондинки. Но не жалость, а последнее дело, последнее хорошее, правильное, истинное дело в жизни брюнетки. За ним только мрак. И только конец. — Рёв! Земля ушла из-под ног охотников, и стволы упали в листву чуть раньше их задниц. Кустарники моментально прогнулись под мощной волной ветра, а затем склонились и деревья. Кажется, само бытие всколыхнулось и отозвалось сильнейшей вибрацией на последний вскрик погибающей волчицы. Не дёрнулся лишь один человек. Точнее, не человек. Но человечнее её в этом лесу не было никого. Их взгляды наконец встретились. Улыбки в последний раз осветили лица друг друга, а тихий шёпот отозвался громким криком где-то в другой части Вселенной. Да, как тогда. Под крышей Невермора. В другой жизни.