сodeine

      Эдварду с самого себя было жутко.       Жутко, мерзко, тошно, хотелось стереть себя с лица земли к чертям. – Я не убийца, это было сделано против моей воли, я не контролировал, – как мантру бормотал он себе под нос, зарываясь пальцами в волосы, после шипя и сразу же отдергивая свои руки.       «Ты убивал людей просто так, потому что они тебя не понимали, ты забыл? И ты же так сильно полагался на свой мозг…» – голос тихий, но въедливый до жути. Хочется оправдываться. Хочется кричать. Хочется сделать хоть что-то, хоть как-то вырвать эти страницы из книги своей жизни.       Загадочник как раненый зверь метается из угла в угол, боясь схватиться за голову и вновь потревожить её. Было всё ещё больно.       Чип убрали. Всё хорошо, этого больше не повторится, никогда…       Но затылок ноет, болит, неизменно о себе напоминая, Нигма хочет забыться, хочет задушить эту боль в себе. О, нет, боль не физическую. Боль досады, моральную боль, что уже второй раз то, за что он всё время держался, то, что можно считать было произведением искусства, просто… Подводит его. Его собственный мозг, разум, который он представлял себе идеальным, совершенным механизмом. По вине других людей он то «тупеет», становясь едва ли сообразительнее Бутча, вылезшего из болот, то из массовика-затейника превращается в массового террориста. Он даже оправдать себя не может. Самое идиотское чувство, когда разумом вины своей не признаешь, боже, да в чем он виноват?! Даже к Стрейнджу Эд попал не сам! Это всё ещё ощущалось очередным ударом под дых от Освальда, хотя он, оказывается, действительно не имел понятия, какую «плату» за свои услуги Хьюго возложил на Нигму.       Он не виноват, не виноват в каждом чертовом действии, когда его использовали как марионетку.       Но это не мешает чувствовать свою вину. А ещё более – беспомощность.       В силу скудных возможностей оказания медицинской помощи, не остается ничего, кроме того, как травить себя опиатами, лишь бы физически затылок не болел так сильно от любого прикосновения, лишь бы мысли не сжирали его заживо, путаясь в наркотическом дурмане.       Ничего другого этот чертов город не мог дать. Этот город вообще ничего не может дать, он как бездонная и беспощадная пропасть, высасывает из человека всё, что может, выплевывая пустую и безжизненную оболочку, едва похожую на человека. Безликая тень, такая же серая, как проклятый Готэм. Эд думает только о том, чтобы всё это быстрее кончилось, чтобы закончилась боль физическая, душевная, закончился бы он сам, за круговоротом мыслей совершенно не замечая превышение дозы в несколько раз.       А может, делая это вполне намеренно. ?¿?       Люциус совершенно непривычно для себя метался по кабинету, будто судорожно пытался что-то найти. – Что с тобой? – Джим смотрит мрачно, впрочем, как и всегда, медленно проводя ладонью по лицу. – Кодеин пропал. Я брал его из больницы, когда…       В голове будто складывается пазл, и Фокс замирает, приоткрыв рот.       «Черт, черт! Нигма!» – резко завопило сознание, когда получилось сложить два плюс два. Эдварду нужно было сильное обезболивающе, невозможно было нормально существовать даже первые часы после очередного операционного вмешательства, он ему сам дал набор из нескольких ампул, чтобы можно было переждать, но, черт возьми, надо было внимательнее следить за тем, что делал Нигма после! Как он не заметил пропажи раньше?! – Когда что? – Гордон совершенно непонимающе смотрел, как Люциус хватается за пальто, быстро его натягивая. – Уже не важно, я вспомнил, куда он делся, – ответил сквозь зубы Фокс, как можно быстрее выбегая из участка, чтобы добраться до городской библиотеки.       Он правда надеялся на благорассудство Загадочника. Впрочем, это самое глупое, на что можно было надеяться. Но Люциус действительно боялся, что будет уже слишком поздно, ведь Эдварда никто не видел уже несколько дней. ?¿?       Дышать было тяжело, однако Фокс даже не думал сбавлять темп, вскоре почти что врываясь в библиотеку. – Эдвард! Эд! Господи, зачем ты украл кодеин, я тебе дал достаточно для того, чтобы… – Фокс замирает в дверях, – о господи…       Загадочник будто не слышит, что кто-то вошел, смотря совершенно пустым взглядом в пол. У Люциуса холодок бежит по спине от вида чуть посиневших, чуть подрагивающих губ.       Ступор.       Секунда, другая, лишь на третью Фокс наконец-то срывается с места и падает на колени рядом с Нигмой, положив ему руку на щеку. – Эд, ты меня слышишь? Эд! Ты… – взгляд невольно падает на окровавленный рукав и валящийся рядом совершенно пустой шприц с ампулой, – ох боже…       Криминалист почти стонет и гладит холодную щеку мужчины, проводит ладонью по лбу, стирая холодный пот. – Эдвард, ты меня слышишь? – сбивчиво повторяет Фокс, вслушиваясь в поверхностное и частое дыхание Загадочника, подрагивающими пальцами пытаясь нащупать пульс.       Нигма даже не мычит, только лишь беззвучно едва шевелит губами, дрожа от прикосновений сильнее. – Нигма, твою мать, почти 100 мг, ты с ума сошел… – только и может сказать Фокс, вытирая рукавом пальто кровь из носа, аккуратно укладывая мужчину на пол, снимая очки и поворачивая голову набок, – господи…       Пальцы почти не слушаются, с трудом расстегивая верхние пуговицы чужой рубашки. Эдвард дергается от судорог и тихо, болезненно стонет, пытаясь повернуть голову, блуждая рассеянным взглядом по лицу работника полиции. – Фокси?.. – Да, да… – Люциусу почему-то до ужаса страшно, он вновь смазывает пальцами остатки крови с губ мужчины, аккуратно укладывая его голову набок, – Эд, какой же ты идиот… Ради бога, скажи, что у тебя есть ноларфин или налоксон…       Загадочник мычит тихо и дергается вновь. Глухой болезненный стон вновь срывается с чуть синеватых губ, и Фокс чувствует себя беспомощно. – Если т-только… В столе… Я взял у т-тебя из… – голос срывается с очередной судорогой и сердце Люциуса сжимается от невозможной боли.       Он вскакивает как можно быстрее и с трудом, передвигая ватные ноги, идет к столу Нигмы, перерывая его полностью в поисках шприца и заветного флакона. – Не н-надо… – в полубреду шепчет Эдвард, поднимая руку и случайно ударяя сам себя по скуле вместо того, чтобы стереть с виска капли пота, – Фокси… Не надо… – Ты идиот, Эд! – восклицает в сердцах мужчина и садится рядом, уже набирая в шприц жидкость для инъекции. – Я хочу умереть…       Фокс вздрагивает и чуть не роняет шприц, с ужасом всматриваясь в темные глаза Загадочника, не находя там суженных зрачков. Люциус не может отделаться от мыслей, что смотрит в глаза уже мертвецу, настолько взгляд Нигмы был пуст и бездушен. – Не говори глупостей… – только лишь и может пробормотать он тихо в ответ, беря руку Эдварда, оглаживая пальцем холодную влажную кожу, стараясь в почти что полумраке пытаясь найти вену. – Я не хочу т-так больше… – дыхание всё более учащенное, сильная судорога пронизывает всё тело, и Эдвард вновь дергается с глухим стоном, закатывая глаза.       Счёт шел буквально на минуты, Фокс это знал, поэтому прилагал все усилия, чтобы унять дрожь в руках. Эдвард слабо, но всё же пытается сопротивляться, мешать, пока криминалист ощущал внутри себя бурление страшной смеси гнева и отчаяния. Игла легко пронизывает тонкую бледную кожу, и Люциус как мог крепко держит вновь дернувшуюся руку, медленно вводя препарат. – Всё будет хорошо, Эд… Всё будет хорошо… – бормочет он совсем тихо, желая успокоить скорее себя, чем мужчину, что находился на грани беспамятства.       Стоит убрать из рук шприц, как по рукам сильнее обычного проходит дрожь, и Фокс садится ближе, вновь оглаживая щеку Загадочника. – Не закрывай глаза, пожалуйста, слушай мой голос, хорошо? Эд, просто слушай… – тихо говорит работник полиции, зачесывая неслушающимися пальцами мокрые пряди волос назад, пытаясь нащупать пульс под самым углом челюсти. Кожа под пальцами влажная и холодная, Люциусу стоит огромных усилий отогнать все ужасные и страшные мысли, которые непроизвольно заполняют его разум. – Дыши, всё будет хорошо… Ты не умрешь, пожалуйста, Эд, умоляю тебя, не закрывай глаза, сейчас должно стать лучше, – совсем-совсем тихо, Фокс мягко оглаживает большим пальцем худощавую кисть, рвано выдыхая, – только не закрывай глаза… Господа ради прошу, пожалуйста, Эдвард!..       Пожалуй, эти несколько минут работник полиции по праву мог назвать одними из самых страшных минут в своей жизни.       Он не помнил, что говорил, кажется, нес полнейший бред, лишь только чтобы Эдвард его слушал и оставался в сознании, лишь бы не закрывал глаза. Боже, Фокс никогда бы не подумал, что хотел бы так сильно услышать чей-то голос, говорящий хоть что-нибудь. Проклятья до седьмого колена, оскорбления, хоть что-нибудь, что угодно, только не гробовое молчание.       Люциус вглядывался в полуприкрытые карие глаза, что смотрели на него смиренно и обреченно, безжизненно, и не мог отделаться от ощущения, что совершает ошибку. Он делал всё, что мог сейчас, всё, что было в его силах, но он не простил бы себя никогда, если бы Нигма умер вот так вот, практически у него на руках.       Дыхание медленно выравнивалось, постепенно пульс приходил в норму, и Фокс выдыхает совсем тихо, прикрывая глаза с тихим «спасибо, господи, спасибо», все так же не отпуская чужой руки. – Давай, Эд, ну же… – совсем тихо шепчет Люциус, очень аккуратно пытаясь усадить всё время заваливающегося на пол мужчину, пока не плюет на эту затею окончательно. С трудом взваливает на себя долговязого и тащит его до дивана, чтобы уложить, укрыть хоть чем-то, чтобы унять остаточный озноб. – Ты жестокий, Фокси… – только лишь бормочет Эд, прикрывая глаза, как только его голова коснулась подушки. – Ты просто мне нужен… – одними губами произносит работник полиции, вновь беря мужчину за его холодную руку, убеждая себя в том, что стоит вновь проверить пульс. Только пульс и ничего более.       Но это была самая гнусная ложь.