Дон

"Белым видением тает, тает… Старого мира — последний сон: Молодость — Доблесть — Вандея — Дон." Марина Цветаева – "Дон" Тронулся Дон – смерть настала всему, что было прежде. Окончательно. Бесповоротно. Кровью пропиталась земля казачья. Красным обратились воды Дона. Хаты горели красным огнем. Кровянели белые мундиры, словно от ран гнойных и глубоких. Проломилась донская глыба – последний оплот старого мира. Все уцелевшие – давно мертвы. Погибли вместе с товарищами на поле боя. Жизнь их теперь – туман. И неясно в каком направлении идти. Где дом неясно. Родная земля, всегда дававшая казакам силы, опустела. Осиротела, ведь погибли бравые сыны Дона, служившие империи со всей своей верностью и волей. Не нужны они больше Новой России. Прошло достаточно лет с тех пор, как Красная армия подавила восстания на Дону. Уничтожила самобытность казаков, гнала со своей земли. Вваливалась на баз, отбирала лошадей и другое добро, которое сохранилось. Забиралась в куреня, внося раздор в крепкие семьи. Казаки, сильные, верные и бесстрашные мужчины, бежали с Дона вместе со своими бабами и детишками. Потому что в хутора пришла беда, которую не победить, не зарубить шашкой. Шел седьмой год, как завершилась братоубийственная война. Надеялись казаки вернуться на родную землю, снова возвратиться к земле, для которой и были рождены. Но не их теперь Дон. Не казачий. Не звучали над ним поутру бабьи песни. Чужие это теперь места. Оторвали казаков от земли – не дали возвратиться. Не спокоен теперь Дон. И не успокоится вовсе. Ровно восемь лет назад в Ростов зашла армия Буденного. И мир Алексея Донского сломался. Его казаки присягали императору. А он сам присягал Санкт-Петербургу. Его не мотало, он оставался верным. Его борозда жизни – казаки. Вера, Царь и Отечество. Он оставался предан этому. И ни один большевик не смог бы столкнуть Алексея с этого пути. Даже если императорская семья давно мученически убита, а Петербург носил совсем другое, непривычное название. Ужасно грубое и вульгарное – Ленинград. Специально в напоминание о том, кто разрушил прежний белый мир, окрасив его убийственно алым. Лёше часто снилась война. Постоянно с тех пор, как стали гибнуть, как блохи, казаки. Во снах не было ничего, кроме смерти. И постоянно кошмары. Нынешний Алексей видел уже не первый раз. Цепь красных в черных своих шинелях топтали бурое, словно от засохшей крови, поле. А вокруг тишина, слышно только, как глухо стучали винтовки. У всех лица перекошены гневным возбуждением. А впереди перед ними Ростов. И никто уже не защитит от них город, не спасет. Потому что все лихие казаки сложили буйные головы здесь же, на этом поле. Остался Алексей один. И его сейчас тоже убьют. Убьют и растопчут прежний Ростов. Займут его красные, установят свою жестокую советскую власть. И ничего с ними сделать будет нельзя. Никто не защитит город, его оставшихся жителей: баб, детишек, стариков – от красного террора. И Алексей тоже не сможет им помочь. Ему их жаль, хотя он и потерял веру в людей, которые готовы были пойти против друг друга из-за власти. Во сне его едва ли не убивают. Лёша бежал, словно не помня, что не может погибнуть так просто. Ноги уносили к старому кладбищу, какого у окрестностей Ростова отродясь не бывало. Старое кладбище. Покосившиеся могилы, разваленные кресты, разрушенная и брошенная часовня. Казалось, что спасение совсем рядом. Но красный штык уже касался спины. А быстрее никак. Смерть неминуема. Лёша просыпался с надрывом, с хриплым криком. Ноги затекли, тело ломило, но боли он не ощущал, как и всегда. Буйные кудри липли к влажному потному лбу. Дыхание сбилось, словно он и правда бежал. Рядом спала жена Наринэ, которая кажется ничего не услышала. В доме, во всем Ростове, тишина. Лёша, нарушая её, выругался, не до конца осознавая, что ему снова приснился кошмар. На его голос заворочалась и проснулась Наринэ. Снова увидела мужа растерянно сидящим на кровати с опустошенным взглядом. И ей все стало ясно. Снова кошмары. И она знала, что во сне всё всегда страшнее в десять раз. Легче наяву столкнуться, чем во сне каждый раз переживать. Но её мужа наоборот не отпускало то, что он снёс. А он от этого все ещё пытался сбежать: - Чего ж ты, Лёша? – у Наринэ голос спокойный и ласковый. Она аккуратно дотронулась до плеча мужа. Алексей обернулся к ней и столкнулся с взглядом, переполненным тревогой. – Зараз все тихо. - Привык, – он не говорил жене всего, что его мучило. Но Наринэ все прекрасно видела. Война изменила жизнь каждому. И все не скоро привыкнут. Оставалось только ждать, пока Лёша перестанет вскакивать по ночам от кошмаров. И сможет жить дальше. В этом страшном новом мире, в котором сияло непривычно кровавое солнце. – по-заячьи жить ещё не скоро отучусь. Наринэ головой прислонилась к Лёшиному плечу. Её тихое спокойное дыхание щекотало ему шею. Она обняла Лёшу, ничего не сказав. Слова излишне. Наринэ рядом – от этого уже хорошо. Не будь её с ним, то он и не знал бы, что делать и как жить. Может, навсегда отказался бы от людей, плюнув на их звериную жестокость. Наринэ – единственное, что связывало Лёшу с миром, не давало разлюбить его окончательно. Раз рядом с ним есть она, значит есть в мире любовь, справедливость и правда. Да и счастье, может, тоже когда-нибудь вернётся. Стоило только подождать. Пока Наринэ с ним, Лёша готов ждать: - Спи, ранехонько ишо, – посидев в тяжёлой задумчивой тишине, произнесла она, утягивая мужа снова на кровать. Он с удовольствием устроился рядом с Наринэ. Рядом с ней было спокойно. Рядом с ней словно и не было войны и разочарований. Пока она ласково перебирала кудри Лёши, все было хорошо. Сейчас хотелось только, чтобы её голос разрушил тишину, приносящую дурные сны. Но Наринэ молчала. А вскоре дыхание Лёши стало глубоким. И в этот раз никаких кошмаров не было. Во сне только прежняя, прекрасная и неимоверно счастливая жизнь. Кажется, что это было так давно. А теперь поздно и бесполезно просить о подобном счастье. Не будет больше такого. Сейчас хотя бы покоя – уже ладно. Лёша снова спал – теперь точно до утра, – схватившись за ткань ночной рубахи Наринэ. А она всё трепала его успокаивающе по голове, жалобно обводя глазами милые черты лица. Такие уставшие, замученные, несчастные. И необычайно взрослые: - Что с тобой стало, Лёшка? Ты ж парнем был. – ответа не было. Да и Наринэ не хотела его знать. Война, эта ужасная война все загубила. Она помнила Лёшу другим: лёгким, радостным – живым. А теперь он, как пёс побитый, не знал, куда податься в этой новой жизни, в которой все одновременно и знакомо, и чуждо. Наринэ не знала, что делать, как ему помочь. Она могла просто быть рядом с Лёшей. Ждать, пока он привыкнет к власти советов. Убирая руку, Наринэ поцеловала мужа в лоб, чтобы до утра его ничто не беспокоило. – Спи крепше, родненький мой. - Казачка моя, – сквозь сон пробормотал Лёша. Во сне таяли видения прежней жизни. В ней и он был счастлив, и все хорошо было. И империю никто не разрушал, и над Доном звучали зычные голоса казаков да тоскливые бабьи песни. Снилось, как впервые повстречал Наринэ. Как влюбился в её нрав, воспитанный вольной степью. Как разглядел ее красоту в бледно-голубом сиянии свеч церкви. Как зоревали они над Доном. Но все это давно. Все теперь неправда. Ничего не было. Единственное, что осталось у Лёши – и что было истиной – Наринэ и их любовь. Да на том и жить оставалось, видимо. Потому что Алексею уж точно не понять новых, советских людей с их странными идеалами. *** Медленно и неспешно, как вода в Доне, шло время. Наринэ была права в том, что Лёша не привыкнет к советской власти. Но она закрепилась в Ростове, как и во всей стране, надолго. Поэтому придется с ними уживаться. Заткнуть за пояс свою казачью гордость. И отказаться, отступиться от прежних идеалов. Предать прежнюю жизнь. Большевики такие странные: объединяют Ростов и Нахичевань-на-Дону. Что же их объединять, если Наринэ уже его жена. Ну будет она в составе его города, что бы это изменило? Лёша полагал: ничего. Он даже противиться такому решению большевиков не стал – лишь неопределенно нахмурился. Хотелось просто домой. На душе было странно паршиво. Нелепое предчувствие давило на плечи, зарождая в душе непонятный страх. Что это – Лёша не понимал. Домой-домой-домой. Тянуло домой, хотя для него любое место Ростова – дом. Но тянуло к Наринэ. Нужно было её увидеть. Чтобы щемящее чувство страха прошло. Подобного сильного чувства Лёша давно не испытывал. Даже на войне, когда пули свистали над полем. Когда красные издевались над казаками, устраивая беспричинные расстрелы. В неспокойное время ему не было так тревожно. А сейчас тишь зависла над Доном. Но от этого тревожно. Что-то ужасное надвигалось. Солнце отдавало холодным голубым блеском. Не грело промерзшую землю. И Лёшу слабо грело, хотя он никогда не жаловался на климат родной степи. Всегда ему было хорошо под теплым солнцем. А сейчас зябко и одиноко. Перед домом Алексей остановился, взглянув на небо. Солнце пугающе показалось ему черным. На мгновение. А степь, которая раскинулась за городом, словно была неживой. Будто бы все в громком и людном Ростове замерло. Ожидало. Только чего? В доме тоже странно тихо. Даже страшно тихо. Кажется, ходики прекратили стучать. Но Лёша прислушался – все было по-прежнему. И часы шли, как раньше. Только вот не слышно было Наринэ, шороха её юбки и шагов туда-сюда по кухне. Но она дома, раз ее ватник здесь. Лёша ничего не понимал, но на душе у него отнюдь не спокойно. Он позвал её по имени – раздался в ответ жалобный стон. Точно голос Наринэ. Но звучал он совершенно чуждо. Лёша быстрым шагом зашёл в горницу. Его жена лежала на кровати, практически не двигаясь. Лицо у нее бледнее белого, каким никогда не было. Лёша схватил ее за коченеющую руку, ничего не понимая. Найдя его зелёные глаза, Наринэ лишь сдавленно, болезненно прошептала имя мужа: - Что с тобой? Ну говори же! – медленно он начинал понимать. Алексей не думал, что такое случится. Только не с ним. И только не с ней – с самым дорогим, что осталось в его искалеченной большевиками жизни. Но теперь красные отбирали последнее – забирали Наринэ. Объединив Нахичевань-на-Дону с Ростовом, они уничтожили её город. А значит, и существовать она больше не могла. Поэтому силы медленно покидали Наринэ. С её чуть смуглого, загорелого лица сходил приятный румянец. Глаза тускнели, а губы коченели. Она пыталась что-то сказать, но получались лишь жалкие хрипы: - Наринэ, ради господа бога, хоть слово! – Лёша схватил ее за плечи. Он за голову прижал жену крепко к себе, чтобы она не увидела слёз в его глазах. Надеялся, что она ещё придет в себя. Что это неправда. Ещё один дурной сон. В один момент он проснется, а рядом снова будет она. Живая и здоровая Наринэ, ласково расчесывающая пальцами его кудри. Лёша не просил вернуть радость жизни. Он счастлив с Наринэ даже в горестях. Но кошмар не заканчивался, Алексей не просыпался, а его жена умирала, не в силах сказать ни слова. – Да что ж ты?! Наринэ так ничего и не сказала. Голова её была на плече мужа. Он слышал её свистящее дыхание, звучавшее все реже и реже. Коченея, мертвая от ужаса, Лёша осознал, что самое страшное, что только могло случиться в разгромленной жизни, только что свершилось. И от этой беды было уже не сбежать... И никто не мог спасти... Наринэ умерла на руках Алексея. Сознание к ней не возвращалось. Лёша зарылся пальцами в её волосы, запоминая родной запах. Он похож на дикие тюльпаны, появлявшиеся весной в степи. Этот запах не забыть. Лёша поцеловал Наринэ в холодные губы, показавшиеся необычайно солёными, будто они пропитались кровью. Он едва держался на ногах, неведомая сила давила, не позволяла стоять. Как расставаться с Наринэ, если он не мог выпустить из памяти всякие мелочи о ней? Лёша был напуган: он оставался один в этом непонятном мире. Но ещё больше пугало, что Наринэ неотступно будет рядом с ним. Её смерть больше не позволит жить. Даже свободно вздохнуть не даст. Потому что Лёша не сможет её забыть. И не сможет простить себе и другим её смерть. Хоронить свою Наринэ ему уже не пришлось. Города умирали навсегда не так, как обычные люди. Они просто исчезали. Не оставалось ничего. Ни тела, ни родного запаха. Даже прядь волос не взять себе на память. Все исчезало. Лёша даже не смог в последний раз посмотреть в тусклые мертвые родные глаза. Оставалась только память. Алексей попрощался с Наринэ, твердо зная, что расстаются они надолго. Навсегда... В доме стало не только тихо, но и пусто. Лёша сел на кровати, на которой ещё час назад лежала его жена. Он не знал, что делать. Горе затмевало иные чувства и притупляло разум. Теперь и тишина, и казавшееся черным солнце, и замершая степь были такими логичными и понятными. Как только прежде можно было не понять? Солнце медленно заходило, проникая сквозь окна. Заглядывало в опустевшую холодную хату, в которой кроме Алексея никого больше не было. Оно золотыми бликами падало на его волосы и заставляло щуриться. Нахмурившись, Лёша зашторил окна. Ему больше не нужно солнце. Оно больше не согреет никогда. Ни душу, ни тело. Ничего, совсем ничего, не оставалось, что роднило Алексея с донской землёй, с людьми, со всем миром, живущем под огромным холодным солнцем...